-- Сколько злобы! -- сказал советник. -- Чудовищной злобы! Зато он больше и не виделся с аптекарем -- до самых похорон советницы.
Она умерла первая.
В доме были печаль и горе. Даже срезанные веточки вишневых деревьев, пустившие было свежие побеги и покрывшиеся цветами, и те до того опечалились, что завяли: о них позабыли -- хозяйка не могла уже ухаживать за ними.
Советник и аптекарь шли за гробом рядом, как близкие родственники; тут было не время и не место сводить счеты.
Лотта-Лена обвязала шляпу советника черным крепом. Она уже давно вернулась домой, не завоевав себе ни победы, ни счастья. Но она еще могла завоевать их -- все будущее ее было еще впереди, а недаром же ключ предсказал ей "победу и счастье", да и советник подтвердил.
Она стала навещать его. Они беседовали об умершей и плакали вместе -- сердце у Лотты было мягкое. Говорили они также и о театре, но тогда Лотта-Лена становилась твердой.
-- Жизнь актрисы прелестна! -- говорила она. -- Но сколько там вздора и зависти! Нет, я лучше пойду своей дорогой! Сначала я сама, а потом уж искусство!
Она убедилась, что Книгге прав в своих суждениях об актерах, а ключ попросту наврал ей, но не проговаривалась об этом советнику -- она любила его.
Ключ был ведь истинным его утешением в дни скорби. Советник задавал ему вопросы, а он отвечал. И вот через год, сидя вечером рядом с Лоттой-Леной, советник спросил ключ: "Женюсь ли я и на ком?"
На этот раз никто не подталкивал его, он сам подталкивал ключ, и этот ответил: "На Лотте-Лене!"