Спасибо за Ваше дружеское посещение и за то, что Вы познакомили нас со своим "Скрипачом". Я считаю его истинно поэтическим произведением, которого не умалит никакая "превосходная" критическая статья кого-либо из наших самозванных судей-эстетиков. То же я думаю и об "Импровизаторе", вопреки всем критическим перьям и "ногтям" [Намек на привычку делать на полях книги отметки ногтем. -- Примеч. перев. ]; от них не ушел ведь еще ни один сколько-нибудь выдающийся датский поэт, но ни одного из поэтов они и не стащили с крылатого Пегаса и не выбили из седла. Поэзия неуязвима и, собственно говоря, довольно пошло и неоригинально причислять себя к сонму наших "оскорбленных" поэтов, сердца которых разорваны в клочья ногтями критиков, и ни одному мало-мальски талантливому поэту не следовало бы отныне признаваться, что он "оскорблен". До тех пор, пока представители философии искусств и красоты не остригут себе ногтей, не оденутся и не станут вести себя прилично и с тактом, до тех пор им никого и не уверить, что у них есть вкус к прекрасному; пока критика наша не признает любви и не руководится любовью, ей и приходится мириться с тем, что поэты не видят в ней ничего, кроме предмета для смеха и сатиры. Я, впрочем, не призываю Вас к этому, но повторяю: пока философия искусств не станет сама поэзией, она может лишь расстраивать поэтов и на нее лучше совсем не обращать внимания. От этого принципа я отступил в течение двадцати лет всего лишь раз. Но, промахнувшись и отравившись раз, нужно поскорее принять противоядие и быть осторожнее впредь; это вполне в порядке вещей. Итак, не думайте больше -- если только можете -- о болтовне критиков, которая так расстроила Вас; я ее не читал да и не намерен читать...
Соре, 26 ноября 1837 г.
Дорогой Андерсен! Сердечное спасибо за "Скрипача" и за дружеское расположение, заставившее Вас посвятить мне и Гауху эту обоим нам дорогую книгу.... Пусть же критика говорит себе, что хочет! Наша современная критика похожа на страуса -- знай разевает клюв, словно желает проглотить лебедя поэзии, который, едва вылупившись из яйца, уже взлетел к небесам. Пока у философии искусств не вырастут поэтические крылья, ей не догнать птицы поэзии; когда же это наконец случится, они вместе взовьются к небу. Но едва ли это случится в наше время. Я, как и Вы, не ожидаю, чтобы заветные идеи моей поэзии верно отразились в мутном пруде, где квакают лягушки.... Жизнь каждого поэта -- звезда, которая может отразиться в неискаженном виде лишь в колодце глубокомыслия. Но можно ведь обойтись и без этого -- надо только уметь различать ее на ее настоящем месте -- в небе, а на это способны многие, пусть они и не понимают, что именно видят и любят. Любят и чувствуют поэзию многие, но понимают ее немногие... А теперь Бог да благословит Вас! Бросьте думать о критике и надейтесь на могущественную власть поэзии над сердцами! Сердечный привет от моей Лючии, она также в восторге от "Скрипача" и столько же радуется самому произведению, сколько и за поэта. --
Преданный Вам Б. С. Ингеман.
Соре, 2 января 1838 г.
Дорогой Андерсен!
Вам предназначается первое мое послание в нынешнем году. Сердечное спасибо за Вашу дружбу, которой Вы дарите меня столько лет и за которую я, отдавая полную справедливость Вашему таланту, уму и сердцу, плачу Вам взаимностью. Желаю, чтобы это письмо застало Вас в лучшем настроении, нежели продиктовавшее Вам Ваше последнее письмо. Вы мне представляетесь птицеловом, у которого и на обоих плечах, и в обеих руках, и даже на носу сидит по певчей птичке, а он знай вопит о том, что все жареные рябчики пролетают мимо его рта или что их, пожалуй, и вовсе нет в природе. Разве не слетели к Вам с неба все эти певчие птички без особых усилий с Вашей стороны и разве мало радости доставили они и Вам самому, и другим? Так стоит ли жалеть, что не все птицы нашей прозаической жизни были так же предупредительны? К тому же сами Вы перелетная птица, которую вечно тянет на юг, так Вам ли жаловаться на то, что Вам не удалось свить себе прочного гнезда здесь, на севере! Теперь Вы летаете вольной пташкой над всеми зелеными лесами мира и ищете себе зеленой веточки [Намек на датскую поговорку: "At komme paa en gron Gren" -- "Попасть на зеленую ветку", соответствующую русской: "Как сыр в масле катается". -- Примеч. перев. ], на которой можно свить себе гнездо, ну, и что же? Может статься и найдете и даже скоро -- прошение ведь подано, а Бог до сих пор ведь не оставлял Вас. Зачем же Вы так упорно затыкаете уши от пения жаворонка надежды и слушаете лишь вой совы уныния? -- И если уж говорить о мещанском благополучии, то и мне ведь повезло в жизни не больше Вашего; я прожил добрую треть человеческой жизни, да еще десять лет был женихом, прежде чем наконец нашел зеленую ветку в Соре и свил себе здесь гнездо. Да знали бы Вы, каково сидеть, вот как я, 15 лет на одном месте, не видя ничего, кроме этого озера, леса, да мельком получужой мне столицы и двух-трех спектаклей в год, и не стяжать себе других венков, кроме тех, что плетут нам из терна Мольбек с К° -- так Вы навряд ли согласились бы променять свое вольное порхание по "интеллигентным кружкам столицы" на мое идиллическое одиночество в этом укромном углу вместе с жалованьем, кафедрой, десятком студентов и постоянным исправлением ученических работ! Вы (как и я когда-то) имеете даровой билет в прекрасный, огромный мировой театр; книги Ваши говорят не только по-немецки да по-шведски и норвежски, как большинство моих, но еще и по-французски; Ваше жизнеописание тоже отпечатано по-французски, -- черт возьми, да Вы просто баловень счастья!.. Желаю Вам быть им и в новом году. Поскорее уведомьте об успехе Вашего ходатайства! Во всяком случае голову выше, к небесам! -- Вспомните шиллеровский "Раздел земли". Будем довольны нашим уделом на Олимпе, если грязная земля отказывает нам в равном наделе с филистерами! -- Бог да благословит Вас! Сердечный привет от моей Лючии и от всего семейства Гаух; я передал им Ваш поклон. --
Ваш Б. С. Ингеман.
Соре, 17 января 1838 г.
... Вы все печалитесь, что не можете поднять из глубины своей души того сокровища, которое минутами кажется Вам и дороже, и благодетельнее всех известных Вам сокровищ, добытых другими поэтами. По-моему, эта Ваша печаль ничто иное, как предчувствие вечного и бесконечного, свойственное каждой глубоко чувствующей поэтической натуре. Сокровище же это не есть принадлежность отдельного человека; это именно тот вечный источник, обеспечивающий жизнь вселенной и обещающий создать для нас новую землю и новое небо. Если бы даже этот источник был только земным океаном, то и тогда его не осушил бы ни один поэт, как и сам Тор не осушил рога, опущенного концом в море [Одно из тех испытаний, которым подвергся Тор в Иотунгейме. (Сев. миф. ).]. Каждое даже самое удачное произведение есть лишь капля из этого океана идей, омывающего все миры поэзии...