Копенгаген, 30 марта 1842 г.
(Бурнонвилю ( Бурнонвиль Август (1805--1879) балетмейстер и высокоталантливый автор многих балетов, поставленных на сцене датского королевского театра в Копенгагене. Из 52 балетов Б., которые в общем достигли более 2000 представлений, назовем наиболее характерные: "Вольдемар", "Неаполь", "Бельмам", "Кермес в Брюгге", "Свадьба в Гардангере", "Народное сказание", "Далеко от Дании", "Валькирия", "Трюмсквиден". Богатые и разнообразные сюжеты вдохновляли лучших датских композиторов. Б. известен также как писатель, и составленные им воспоминания "Mit Theaterliv" и "Erindringer" (изд. 1848, 1865 и 1877 -- 1878 гг. ) представляют большой интерес не для одних театралов. -- См. "Сказка моей жизни". ); после постановки балета "Неаполь").
Дорогой, дорогой друг!...
Не читайте этого письма, если Вы в эту минуту, как иногда случается с нами, в будничном настроении. Вот первая мысль, с которой я приступаю к этому письму. Я по себе знаю, что похвала какому-нибудь нашему произведению даже со стороны самого заурядного человека может доставить нам несколько минут радости. Заурядным меня назвать все-таки нельзя -- я бы притворялся, допуская подобное предположение, -- так Вас, верно, не может не порадовать, если я скажу Вам, что я в восторге от Вашего последнего произведения и не могу не высказать Вам этого. Я полюбил Вас, понял Вас! Вы -- талант! Ваши "мимические" произведения, не будь они созданы только для Дании, могли бы стать европейскими!
У нас многие ошибаются во мне, предполагая, что я занят только самим собою. Право, это значит чересчур суживать мой кругозор! Я люблю все великолепное и прекрасное! Я радуюсь, когда вижу проявление этого в каждом близком моему сердцу человеке! И я от всего сердца люблю и Ваше дарование. Не показывайте этого письма холодным, рассудительным людям! Они ведь только посмеются! Впрочем, все равно! Каждое слово идет прямо от сердца: Господь благослови тебя и даруй тебе счастье! Ты -- истинный поэт, а это маленькое слово имеет в моих глазах огромное значение.
Из моей новой книги Вы увидите, что я ценил Вас и раньше, но только теперь я, как следует, понял, что мы имеем в Вас. Мысленно крепко прижимаю Вас к сердцу!
Г. X. Андерсен.
Париж, 27 апреля 1843 г.
(Генриетте Вулъф).... Наконец-то, пришло письмо! И целых три зараз; Ваше было самым длинным! Спасибо за Ваше милое, славное письмо! Да, есть от чего прийти в смущение, получив три письма зараз, -- не знаешь, за которое сперва взяться! -- Как разнообразно, полно провожу я здесь время, не то, что в первый раз! Со сколькими интересными лицами я познакомился! В сущности просто удивительно, как я, совсем не зная языка, болтаю со всеми, понимаю всех и всех заставляю понимать себя, так что все относятся ко мне очень мило. Зато и вольтижирую же я, и балансирую, и перескакиваю, когда говорю по-французски! Послушали бы Вы сегодняшнюю мою беседу с Альфредом де Виньи, его женой и поэтом Барбиери. Под конец де Виньи спросил, что я написал последнее. Теперь послушайте мои ответы в переводе на датский язык. "Агнета и человек, рожденный морем, нечто вроде морского бога". "Расскажите сюжет!" -- попросил де Виньи. Ну, вот я и попался, но вывернулся. "Знаете Вы стихотворение Гете "Рыбак"?" Мне ответили утвердительно. "Так вот и сюжет "Агнеты", только здесь рыбачка, а не рыбак. Кроме того, сюжет взят из старинной датской народной песни, она куда старее, чем песня Гете!" Видите, какой я ловкач! Барбиери спросил меня о деятельности Эленшлегера, и я сказал: "Он Гете Севера: нашу историю он переложил в трагедии, мифологию в огромный эпос, создав северную "Илиаду"; он поет песни, как Виктор Гюго, и пишет также забавные комедии". Хорошо бы Вам послушать, как я сказал все это по-французски, но писать я уж не рискую, тогда как говорить, да еще с французами, не стесняюсь! Я думал, что и Бог весть как трудно проникнуть в парижские салоны, а на деле оказалось, что ничего не может быть проще! Мне по крайней мере это было очень легко -- приглашения так и сыпались на меня одно за другим! -- Сегодня вечером пришел я к г-же Рейбо, и она повезла меня к г-ну и г-же Ансело, у которых я познакомился с множеством мелких поэтов, известных Богу и французам, а также с Мартинецом делла Роза. Он вступил со мной в длинную беседу о Борго и о графе Уольди. Бог весть, как я выпутался, но разговор шел вовсе не дурно. Он находил даже, что я выражаюсь особенно хорошо. Ждали Скриба, но он не пришел. Не явилась и Жорж Санд. Досадно! Ко мне все были очень внимательны, и я был -- уверяю Вас! -- совсем смущен тем местом, которое все отводили мне в ряду датских поэтов. Я приписываю это присутствовавшему там г-ну Рельстабу из Берлина, он-то особенно горячо высказался обо мне, как о поэте. Много также говорили об Эленшлегере. О нем все отзывались с глубоким почтением и почти с благоговением выслушали все то хорошее, что я на плохом французском языке докладывал о нем, как о поэте и о человеке. Передайте ему это. Он, кажется, расположен ко мне, но полагает, вероятно, что я не особенно восторгаюсь им; дело в том, что я не умею, как другие, высказывать мой восторг. Где мне сказать Эленшлегеру, когда он читает что-нибудь особенно прекрасное из своих сочинений: "Это отлично, великолепно!" В таких случаях я безмолвно гляжу на него, желая одного -- взять да обнять его. Но этого Вы не говорите ему!.. (Дальше следует описание знакомства с Рашелью, о чем говорится в "Сказке моей жизни". -- Примеч. перев. )
28 апреля 1843 г.