Прибавление это издано в 1877 году, то есть два года спустя после смерти Андерсена, Йонасом Коллином, сыном друга Андерсена Эдварда Коллина и внуком "отца и благодетеля" Андерсена Йонаса Коллина. В предисловии издатель объясняет, что прибавление к "Сказке моей жизни" взято из рукописи, подаренной автором за несколько лет до своей смерти отцу издателя Э. Коллину. Андерсен намеревался несколько разработать и дополнить ее, но болезнь, унесшая его в могилу, настолько надломила его силы, что он не мог предпринять задуманной работы. -- Примечания издателя приводятся нами под буквами И. К. -- Примеч. А. Ганзен
1855 год
В датское издание собрания моих сочинений вошла и "Сказка моей жизни", заканчивающаяся днем моего рождения, 2 апреля 1855 года. С тех пор прошло четырнадцать лет, богатых событиями, радостями и горестями. Все, что имею сказать о них, я рассказал в предисловии к новому изданию собрания моих сочинений на английском языке, вышедшему в Нью-Йорке. Сидя у себя дома в Копенгагене, я рассказал о последних годах моей жизни друзьям своим, живущим по ту сторону океана, рассказал как бы в родном кружке близких, дорогих лиц. Пусть теперь и здесь примут мой рассказ так же благосклонно, как там, пусть судят о нем так же снисходительно и согласятся, что не тщеславие руководит мною, когда я называю себя "баловнем счастья", но искреннее и смиренное удивление -- за что Господь осыпал столькими милостями именно меня?!
Куда легче, однако, писать о днях юности, нежели рассказывать о недавних событиях зрелых лет жизни. К старости большинство людей становится дальнозоркими, лучше видит предметы вдали; то же самое происходит и с духовным взором людей, с памятью. Не совсем-то легко также сохранить в памяти все картины в том именно порядке, в каком они следовали в действительности, но и в этом отношении мне посчастливилось. По смерти Ингемана, вдова его вернула мне все мои письма к нему, писанные в течение долгого периода времени, начиная еще с той поры, когда я сидел на школьной скамье. Благодаря этим-то письмам, а также кое-каким отдельным записям, я и могу теперь составить связное повествование о последних годах моей жизни, начиная со 2 апреля 1855 года, дня, которым заканчивается "Сказка моей жизни".
Начну с Ингемана и его жены, "старичков с Лесного озера", как он написал на присланном мне фотографическом снимке с его дома в Соре.
Ни разу не мог я проехать мимо этого дома, чтобы не заехать к милым старичкам и не погостить у них. И весной 1855 года первый мой полет был к ним, в тот дом, где и я, и всякий, кто бывал здесь, как будто становился лучше, добрее. Престарелую чету соединяло глубокое, нежное чувство. Супружеское счастье их воскрешало перед вами идиллическую чету -- Филемона и Бавкиду. Тихо, мирно текла их семейная жизнь. Ингеман, кажется, никогда не созывал гостей, люди приходили к нему сами, и часто собиралось целое общество, но это не производило в домашнем хозяйстве никакой суматохи, никакой суеты: стол накрывался под шумок беседы словно сам собою или услужливыми эльфами-невидимками. Душою беседы бывал обыкновенно сам Ингеман. Особенно любил он рассказывать разные истории о привидениях, и рассказывал всегда с самой лукавой миной, сразу выдававшей их моментальное возникновение. Часто он без всякого злого умысла вплетал в эти истории и действительных лиц. Пустой же болтовни о злобе дня и сплетен он сильно недолюбливал, злых, безжалостных критиков тоже крепко не жаловал. Они-таки и насолили ему по поводу двух из его романов, пользовавшихся особенным успехом в публике. Оба мы знали критику по опыту, и раз как-то, когда у нас зашел разговор о ней, Ингеман рассказал мне презабавную историю, полную утешительной морали для нас обоих.
У садовника академического сада, славного старика Ниссена была особая вежливая поговорка: "Так, так! Спасибо вам!" Но, отвечая так на все замечания и возражения, он своего мнения, однако, не менял и делал все по-своему. "Знаете, -- рассказывал Ингеман, -- откуда он взял эту поговорку? О, это целая история! Еще в самом начале своей службы Ниссену приходилось выслушивать массу вздорных замечаний. Один говорил, что надо делать так, другой, что -- вот так, а он принимал все эти речи к сердцу и портил себе кровь. Вдруг раз и встречает он в саду серенького человечка в красной шапочке, и тот его спрашивает -- кто он? "Я Ниссен!" -- отвечает садовник. "Ниссен? -- переспрашивавает человечек. -- Да, ты зовешь себя так, но настоящий-то "ниссен" ("Ниссен" -- дух, играющий в датской мифологии роль нашего домового. -- Примеч. перев.) я! Я домовой, состоящий при академии! Но что ты ходишь, нос повеся?" -- "Да вот, что я ни делаю, все неладно! Один поет мне одно, другой -- другое, никак не угодишь на людей! Вот это-то меня и мучит!" "Постой, я тебе помогу! -- сказал домовой. -- Но ты должен за это служить мне неделю! Живу я за озером, там у меня есть сад, так вот и походи за ним. Только смотри, там много разных диковинных зверей в клетках: обезьян, попугаев и какаду. Крик они подымут убийственный, но не укусят". "Ладно!" -- сказал Ниссен, пошел за домовым и целую неделю ухаживал за его садом. Звери кричали все время на разные голоса. Неделя пришла к концу, и домовой спросил садовника: как же это он такой веселый и довольный, разве эти крикуны не досаждали ему? "Ну, их-то крик я в одно ухо впускаю, а в другое выпускаю. Они все бранят меня, хулят все, что я ни сделаю, а я себе усмехнусь, кивну им да скажу: "Так, так! Спасибо вам!" -- а потом делаю свое дело по-своему. Стоит обращать внимание на таких крикунов!" -- "Так вот так же поступай и в своем саду, -- делай свое дело!" И садовник последовал совету домового, снова стал весел и всем теперь говорит: "Так, так! Спасибо вам!" Не принять ли эту поговорку к сведению и нам?" -- закончил Ингеман с лукавой усмешкой.
И таких историй у него был неистощимый запас. Вообще же он был человек мягкий, снисходительный. Все в этом обиталище истинной поэзии дышало любовью к отечеству, ко всему доброму и прекрасному, и я всегда чувствовал себя здесь "желанным, дорогим гостем".
Быстро летели часы в обществе милых старичков у Лесного озера. Я от души наслаждался этой идиллической жизнью, но потом опять ощутил зуд в крыльях и улетел. В поместьях Баснэсе и Гольштейнборге меня всегда ожидало самое широкое гостеприимство, оттуда же я направился в Максен, где пышно росло мое деревцо. Следующее письмо мое к Ингеману дополнит картину этого путешествия и пребывания моего в Максене,
"Максен, 12 июля 1855 г.