В прежние времена -- то есть лет тридцать тому назад -- когда и сама тетушка и вышепоименованный господин Сивертсен, уже и тогда служивший машинистом, были помоложе, он -- по словам тетушки -- был настоящим благодетелем для нее. В те времена в единственном большом городском театре существовал обычай допускать зрителей на особые места, находившиеся под потолком, по обеим сторонам сцены. Каждый машинист располагал там местом или двумя. И места эти зачастую бывали битком набиты самой избранной публикой; говорили даже, что туда жаловали генеральши и коммерции советницы. Ведь так интересно было заглянуть за кулисы, увидеть, как держат себя герои сцены после того, как занавес опустится!
Тетушка частенько бывала там, когда шли трагедии и балеты; в этих пьесах участвовала наибольшая часть труппы, и на них-то особенно интересно было смотреть сверху. Зрители сидели там в потемках, но очень удобно; почти все запасались закуской на ужин, и однажды в темницу Уголино, где он должен был умереть с голода, упала колбаса и три яблока! В публике, конечно, надорвали животики со смеху. Вот эта-то колбаса и была одною из главнейших причин, по которым дирекция закрыла для зрителей места наверху.
-- Но я все-таки успела побывать там тридцать семь раз! -- говорила тетушка. -- И никогда я не забуду этого господину Сивертсену!
В последний вечер, когда места под потолком еще были открыты для публики, давался "Суд Соломона", тетушка отлично помнила это. В этот раз она, благодаря любезности господина Сивертсена, достала входной билет для агента Болмана, хоть он и не заслуживал этого за свое зубоскальство и вечные насмешки над театром. Но ему очень хотелось видеть "театральную канитель с изнанки". Он именно так и выразился, и это было куда как похоже на него, говорила тетушка.
И вот он увидел "Суд Соломона" сверху, да и заснул там. Право, точно он пришел в театр с большого обеда, за которым было провозглашено пропасть тостов! Итак, он заснул, проспал конец представления, и его заперли в темном, пустом театре.
-- Когда я проснулся, -- рассказывал он потом (тетушка, впрочем, не верила ни единому его слову) -- "Суд Соломона" был кончен, все лампы и свечи потушены, весь народ разошелся, но тогда-то и началось настоящее представление -- эпилог. И это было всего интереснее! Все ожило, пошел уже не "Суд Соломона", а "Страшный суд в театре".
И подобной ерундой агент Болман думал морочить тетушку -- в благодарность за то, что она устроила его под потолком!
Все, что рассказывал агент, могло со стороны показаться довольно забавным, но в сущности-то за всем этим скрывалась одна злая насмешка.
-- Темно там было, наверху! -- рассказывал он. -- Но вот началось волшебное представление "Страшный суд в театре". У дверей стояли контролеры и требовали у каждого из зрителей аттестат, чтобы удостовериться, имеет ли он право входить в театр не связанный по рукам и без намордника. Господа, являющиеся в театр слишком поздно, -- трудно ведь сообразоваться с временем! -- привязывались у входа и подковывались войлочными подошвами, чтобы могли без шума войти в театр в начале следующего действия. Кроме того, на них надевались намордники. Затем начался "Страшный суд".
-- Все только ехидничанье и злость, неугодные Господу Богу! -- ворчала тетушка.