На крыше опять затрещало. Аист-отец держал семейную речь, а семья его косилась на двух студентов, гулявших по огороду.
-- Человек -- самое чванное создание! -- говорил аист. -- Слышите, какую трескотню завели! А настоящего-то всё не выходит! Они чванятся своею речью, своим языком! Хорош язык, который, чем дальше едешь, тем меньше понимаешь! Вот у них как! Один не понимает другого. А наш-то язык годится всюду -- и в Дании, и в Египте. И летать они не умеют! Правда, они мчатся с места на место, благодаря своему изобретению -- железной дороге, да часто ломают себе шеи! У! мороз по клюву пробирает, как подумаю об этом! Свет простоял бы и без людей! Мы без них отлично бы обошлись! Оставили бы нам только лягушек, да дождевых червей!
"Вот так речь!" подумала жаба. "Какой он важный и как высоко сидит! Никого ещё я не видала на такой высоте!.. А как он умеет плавать!" -- вырвалось у неё, когда аист широко взмахнул крыльями и полетел.
Аистиха же продолжала рассказывать детям об Египте, о Ниле, о бесподобной тамошней тине. Всё это было так ново для жабы.
-- Мне надо в Египет! -- сказала она. -- Только бы аист взял меня с собою! Или хоть один из птенцов! Я бы уж отплатила ему чем-нибудь! Да я таки и попаду в Египет: счастье мне везёт! Право, это стремление, эта тоска, что во мне, лучше всякого драгоценного камня в голове!
А в ней как раз и сидел этот камень -- эта вечная тоска, стремление к лучшему, стремление вперёд, вперёд! Она вся светилась ими.
В эту минуту явился аист. Он увидал в траве жабу, слетел и сцапал её не особенно-то деликатно. Клюв сжался, в ушах у жабы засвистел ветер... Неприятно это было, но зато она летела вверх, в Египет!.. Она знала это, и глаза её засияли; из них как будто вылетела яркая искра.
-- Квак! Ах!
Жаба умерла, тело её раздавили. Но куда же девалась искра из её глаз?
Её подхватил солнечный луч и унёс -- куда?