Е к а т е р и н а И в а н о в н а. Да.
К о р о м ы с л о в. Ну, и великолепно. Окно у меня, действительно... дай-ка я его задерну...
Е к а т е р и н а И в а н о в н а. Нет, не надо. Покажите мне.
К о р о м ы с л о в. Что?
Е к а т е р и н а И в а н о в н а. Портрет Лизы.
К о р о м ы с л о в. Не стоит, дорогая, не похоже, совсем плохо! Да и темновато уже, красок не разберешь.
Е к а т е р и н а И в а н о в н а. Покажите.
К о р о м ы с л о в. Ну извольте, раз уж... (Оборачивает портрет и сам смотрит вместе с Екатериной Ивановной.) Вы понимаете, чего я хотел? В сущности, это воспоминание, и теперь Лизочка совсем уж другая, то есть не то, чтобы совсем... Но тогда, у вас, летом... Не плачьте, голубчик, не надо.
Откинув голову вбок, на спинку кресла, опустив руки между коленей, уже не глядя на портрет, Екатерина Ивановна плачет тихими слезами.
Да, жизнь. А может, и мне надо бы плакать, да куда уж, - поздно, и слез нет. Да, а поплакать не мешало бы. Странный я человек, и в детстве никогда не плакал и всегда про себя думал, что если я уж заплачу, так только кровавыми слезами. Понимаете?, (Глухо доносится звонок телефона). Телефон, - а, черт. Можно? - я на минуту.