Д и н а. Неужели это месть? Я не ожидала от вас, Александр Александрович, что вы так будете мстить мне. За что?
Т е н о р. (хватаясь за голову). А какой был голос! Иногда я пел один, и не было никого, и только за дверью кто-то плакал. Я пел один. Ах, Дина, если бы ты слышала меня, ты поняла бы, что значит человеческий голос, когда он молится и плачет! Зачем я не пел при тебе! Ах, Дина, струн души моей ты еще не коснулась... и как дикарь бьешь кулаками по крышке рояля. Как дикарь!
Д и н а. Это неправда, голубчик. Вы же сами знаете, что это неправда. Это пустяки!
С т. с т у д е н т. Ты? Как вы позволяете это, Дина! Это грубо, Александр Александрович!!
Т е н о р. Послушай меня, старик! У меня есть учитель, грубый, злой, деспот, и он бранит меня как извозчик: дурак... дубина... идиот! И я должен молчать.
Д и н а. (краснея). Вы не должны позволять!
Т е н о р. И я должен молчать, потому что никто не знает музыку, как он. И он запрещает мне петь - иначе выгоню! А недавно сам велел: спой. И я пел, а он... он, старик, заплакал. И говорит: дурак, ты меня растрогал! Понимаешь? Ха-ха-ха! Хриплю.
Д и н а. (почти плача). Вы не смеете! Голос вернется, это только маленькая простуда... Ах, да скажите же ему, Петр Кузьмич!
С т. с т у д е н т. Я решительно не могу! Избавьте же меня, Дина, от этого... от этого унизительного положения!
Т е н о р. Нет, не вернется!