Уходят в столовую. Здесь непродолжительное молчание.
О н у ф р и й. Старенек.
К о ч е т о в. Да, есть тот грех.
Б л о х и н. С-седой.
К о з л о в. Седой. А бородка-то клинушком, чтобы поменьше казалась. Бодрится.
О н у ф р и й. Бунтует. (Вздыхая.) Э-эх-ма! Вот она жизнь-то, Сережа. Живешь так-то, живешь, ничего и не чувствуешь, а там хвать - снег тебе на голову и выпал. Холодно небось голове-то, вороны каркают... брр! Нет, никуда я не уйду из университета, тут я жил, тут я и умру. Не вылезу я из тужурки, штопором меня не вытащишь, честное слово!
П е т р о в с к и й. Да он ничего, он держится.
О н у ф р и й. Эх-ма! Принять-то, конечно, принять, а только по совести скажу: старик сомнительный. Влюбится еще - такой он тут размазни наделает, в глубоких калошах не пролезешь.
Л и л я. Свинство так говорить! Он жену свою любит.
О н у ф р и й. Мертвую-то? Кто же мертвых любит искренно - одни гробовщики. А такие, как они, без любви не могут, я их знаю. Эх, Лиля, Лилюша, душа моя милая: перед любовью да перед временем всякий человек подлец.