О н у ф р и й (пьет). Как будто тебя и не было... Да о чем ты беспокоишься, дядя? Ей-Богу, не стоит, серьезно тебе говорю. Наши все тебя любят и даже уважают, а если иногда кто посмеется, так без этого нельзя, прокиснуть можно, сам понимаешь.
С т. с т у д е н т. Паншин говорил глупости!
О н у ф р и й. Да его никто и не слушал. Эх, дядя, я бы на твоем месте и в ус не дул, раскрыл бы себе книжку да и читал - гляди все, какой я есть и какое во мне неудержимое влечение к идеалу! (Мрачно.) Эх, Блоха мне изменила, вот что гнусно! Ведь она тоже на задние ноги становится, на сходку идти хочет. (Пьет.) Души у нее нету, у Блохи! Я ему говорю: мне наплевать, что у тебя римский нос, у меня у самого греческий нос, пойдем к Немцу. А он говорит: иди один, потому что ты... с... стареть начинаешь, - я к Онучиной иду, почву подготовлять будем. Слыхал? И это Блоха, ничтожнейший из зверей, микроорганизм, почти бактерия. А что же остальные? Эх! (Пьет.)
Т е н о р. Сердиты?
О н у ф р и й. Сердиты.
Т е н о р. И на меня? Ведь я же не голосовал?
О н у ф р и й. Знают они, как ты свой голос бережешь! Лучше и на глаза им не показывайся, наикротчайшего Кости, и того тщательно избегай - он тебя в один раз уставом пристукнет! А там и еще кое-кто есть... похуже.
Т е н о р встает и беспокойно шагает.
Т е н о р. (останавливаясь). А на сходку пойдешь?
О н у ф р и й (мрачно). Пойду - как же не идти!