Д и н а. И когда я пришла, вы продолжали лежать? И когда услыхали мой голос, продолжали оставаться там? Вы подумали, Александр Александрович, в какое положение перед этими господами вы ставите меня? Вы подумали, в какое положение вы ставили меня вчера, когда на собрании говорили: Тенор трус, Тенор прячется, а я должна была лгать, что вы больны?
Т е н о р. Самолюбие, Дина?
Д и н а. Да, самолюбие, которого, к сожалению, у вас нет. Прятаться от меня, здесь за перегородкой, на чужой постели, сдерживать дыхание, чтобы не услыхали. (Смеется.) Вчера при голосовании смеялись, что Тенор и здесь бережет свой голос, - теперь я понимаю, что это значит. (Презрительно.) Подайте мне пальто.
Т е н о р. Я избегал объяснения, Дина, - знал, что сейчас оно ни к чему не приведет, но если вы хотите... Я на сходку не пойду.
Д и н а. А? Мне казалось, что вы пойдете.
Т е н о р. Нет, не пойду. Вы знаете, Дина, что ради таланта я превратил свою жизнь в тюрьму?
Д и н а. Знаю.
Т е н о р. Что я создал для себя режим хуже арестантского режима? Ха-ха-ха, что такое арестант? Я был несвободнее арестанта. И я не хочу для какой-то вздорной истории, в которой не вижу смысла, - я не хочу жертвовать своим талантом.
Д и н а. А мне всегда казалось, что талант - это свобода. И мне... непонятен талант, для развития которого необходимы арестантские роты.
Т е н о р. Я всегда знал, что ты не любишь меня. Только самолюбие и ни на йоту ни жалости, ни понимания. Ты не любишь меня.