- Если ты мне, то я тебя! Сядь здесь и смотри.
- Где?
- Вот тут. Тебе весело?
- О да, дорогой мой господин-боцман! Я истинно счастлив и только одного желал бы, чтобы и - другие собаки мокли про себя сказать то же и с такой же основательностью, как говорю это я...
- Не скули. Сейчас будет.
И тут пушка - ахнула! Но ка-а-к она ахнула! Но как! И не успел Джон-Проповедник осуществить первую естественную мысль: о самоубийстве, как мама ахнула вторично. Но ка-а-к она ахнула! Но как!
Взглянул Джон-Проповедник по сторонам, насколько он еще мог глядеть, так как глаза у него тряслись, - и увидел, что стоит ряд таких же нарядных мам, как и его, и все по одной - ахают. Но ка-а-к ахают! Но как!
И тут многое стало ясным Джону в делах мира сего, и сделался он философом. А через какой-нибудь год он имел взъерошенную шерсть, как у беглой мамаши, полтора глаза вместо двух, пил джин, курил и клялся безбожно. И огорченный добрый капитан уже искал веревку, чтобы повесить его согласно обещанию, а боцман невыразимо мучился угрызениями совести и говорил команде:
- А я еще назвал его Проповедником!
Простишь ли ты меня когда-нибудь, Джон?