-- ...И он был неправ. Да, неправ. Он должен был сказать: "Все вы подлецы!" А так как он этого не сказал, то я говорю: все мы были подлецами! Предателями, негодяями...
Глаза Шарыгина попали в восторженно раскрытый рот философа Мартова.
-- ...И скотами. Один за всех, все за одного! Вот как нужно жить, братцы. А что я... я... ударил Аврамова, то я такой... такой...
Красноречивый оратор всхлипнул и, сбежав с кафедры, устремился к дверям, но чьи-то руки, бесчисленное множество рук, схватили его и закружили.
-- Задушили! Пустите, черти! Опять к директору пойду.
На большой перемене многие искали Шарыгина, но он куда-то пропал. Когда класс был отперт и восьмиклассники гурьбой, выжимая друг из друга масло, ворвались в него, их пораженным глазам представилось чудное произведение искусства. На классной доске было нарисовано расписание с заключенным в него кукишом, а перед ним в недоумевающих позах инспектор и директор, а за ними сторож Семен. Нос директора художник не мог вместить на доске и окончил мелом на стене. Внизу была подпись: "И. И. (услужливо): не огорчайтесь, И. М., этот кукиш мне. Директор (благосклонно): благодарю вас, И. И.!-- Сторож Семен (глубокомысленно): а я так полагаю, что вам обоим".
-- Сотри, сотри! -- раздались голоса, но Шарыгин не подпускал никого к доске. Да и поздно было. Селедка уже видела рисунок. Никогда она так быстро не бегала, даже когда приезжал попечитель и она метала икру. Вошел директор, а за ним на цыпочках Иван Иванович.
-- Кто? -- лаконически спросил директор, оценив художественность исполнения и широту замысла артиста.
-- Я,-- отвечал Шарыгин.
-- Ты? Хорошо. Ты будешь исключен.