- Благодарю вас. Я буду драться. Вильгельм вежливо наклонил голову:
- Я искренне сожалею об этом, господин профессор. Вы - благородный человек. Моя жена узнает об этой ночи.
Русский также вежливо поклонился. Вильгельм благосклонно взглянул на его бледное, чересчур скромное, чересчур ученое лицо и добавил:
- Но Германия об этом не узнает. Ей совсем не надо знать, что ее император в течение десяти минут был... обыкновенным смертным человеком, не так ли? Я позвоню. Мне хочется видеть теперь кого-нибудь из своих, вы понимаете?
Когда вошел адъютант, император, покраснев от гнева, долго мерял его сверкающими глазами - и крикнул так громко, что вздрогнули оба, и адъютант и пленный:
- Вина!
И еще долго и молча сердился, краснея, пока старый и невинный камердинер, личный слуга императора, не внес новой бутылки шампанского; но и его окинул тем же гневным взором и также громко крикнул:
- Ну? Вон, - живее! - и весело рассмеялся, показав глазами на испуганную согнутую спину старика: - Вы видите, какие они. Ничего не понимают! Берите сигару и курите. Пусть это будет наша трубка мира.
- Или перемирия? - улыбнулся русский.
- Тоже превосходная вещь! - решительно ответил император, дымя сигарой. - Курите. Надо дать отдых нервной системе. Старик Гинденбург говорит, что эту войну выдержит тот, у кого нервы крепче! Silence! [Молчание! (фр.).]