- Это же невозможно! - говорил в уборной Энрико, в слезах припадая на грудь также потрясенного Гонория. - У меня чуть не лопнули голосовые связки! Хоть ты-то слышал меня? Я себя не слыхал!..
- Конечно, я слышал тебя, мой бедный друг. Но я говорил же тебе, что ослы...
- Ах, оставь! - воскликнул Энрико. - Но почему они начинают выть как раз тогда, когда я открываю рот, и умолкают вместе со мною? Ты слышишь: сейчас они тихи, как ангелы. Отчего это?
Гонорий нерешительно ответил:
- Да, молчат. По-видимому, на них все-таки действует твое пение, и как только ты...
- Но ведь это же глупо! Ведь так они ничего не могут слышать! Ах, Гонорий, а ведь над этой песенкой рыдал сам император бразильский! - горестно восклицал певец, роняя крупные алмазные слезы. - А как я для них старался! Я сам - сам! - плакал для этих ослов, чего не делал даже для английской королевы... Нет, я их проберу: долой лирику - я дам им драму, и тогда мы увидим. Я их перекричу!
- Пожалей голос, Энрико, я умоляю тебя! - плакал Гонорий, поддерживаемый рыдающим аккомпаниатором:
- Пожалейте, синьор!
- А Орфей жалел? Нет, я их перекричу! Я их перереву, если с ними нельзя иначе. Звонок!
При могильном молчании людей и ослов началось второе отделение: и люди казались взволнованными и утомленными, а ослы свежими и спокойными, как будто они только что искупались. Но и в этот раз все усилия Энрико оказались бесплодными; дружно взревев при первых же нотах, ослы поднялись почти до пафоса, и трудно было понять, откуда столько дикой мощи в этих маленьких ангелоподобных животных! Они ревели, как горная лавина, и напрасно, бегая по сцене, поднимаясь на носки и краснея от натуги, старался перекричать их божественный певец - слушателям был виден только его открытый рот, безмолвный, как колодец. Пользуясь минутным затишьем, Энрико прокричал аккомпаниатору: