В о л о д я. Никогда. Мы с ним даже на вы говорим: Михаил Иванович и Владимир Валентиныч.
М о д е с т П е т р о в и ч. Какие милостивые государи! Ну, живите, Господь с вами, кто вас там разберет, милостивых государей. Ах, Боже мой, Боже мой! (Смотрит на часы.) Теперь едут.
В о л о д я. А вы, дядя, как будто и не рады папахену? Я бы на вашем месте радовался.
М о д е с т П е т р о в и ч. Не рад - что значит, Володя, это слово: не рад, когда на душе - черт знает что! И день, вдобавок, такой божественный, тут бы радоваться, тут бы ликовать, а вместо того: позор и убийство человека. Позор и убийство человека - вот как, Володя! Сам с тобою болтаю, а сам все на калитку гляжу: вот покажется Телемахов - ну, и конец! Убийство.
В о л о д я (приподымаясь). Я ничего не понимаю, дядя. Сережка что-нибудь или мама?
М о д е с т П е т р о в и ч. Молод ты еще знать, и о матери говорить рано. Позор!
В о л о д я. Я и так все знаю.
М о д е с т П е т р о в и ч. Ничего ты не знаешь... Одним словом, катал я вчера по всему городу, доставал две тысячи для Елены - ну, и могу я достать разве? Не достал, конец. Конец, Володя.
В о л о д я. Папахену конец?
М о д е с т П е т р о в и ч. Какой это ужас - быть бессильным и трусом! Ворочаюсь и плачу, как во сне, а даже крикнуть - и то нет сил. Как я вчера умолял Телемахова, чуть на колена не падал, плакал, брат - нет! "Самому Валентину Николаевичу в руки дам, а вам с сестрицей - ни копейки". Жестокий, неприступный человек! И если сегодня к двенадцати Елена не достанет, то... Володя, голубчик, может, ты знаешь денежного человека, авиатора какого-нибудь? Нет?