Но не къ правительствамъ Согласія, которыя уже сказали свое обидное слово, не къ нимъ обращена моя мольба: "Спасите насъ!" Не къ тѣмъ, что нарушили обѣтъ, а къ вамъ, люди Европы, въ чье благородство я вѣрю сегодня, также какъ я вѣрилъ вчера.
Какъ телеграфистъ на тонущемъ суднѣ посылаетъ ночью, когда вокругъ мракъ, послѣдній призывъ: "На помощь! Скорѣе! Мы тонемъ! Спасите!" -- такъ и я, движимый вѣрою въ доброту человѣка, бросаю въ пространство и мракъ свою мольбу о тонущихъ людяхъ.
Если бы вы только знали, какъ черна ночь вокругъ! Если бы слова мои могли описать всю густоту этого мрака!
Но кого я зову? Я не знаю!
Развѣ знаетъ телеграфистъ, кого онъ зоветъ? На тысячу верстъ кругомъ, можетъ быть, море пустынно и ни одна живая душа не услышитъ призыва!
Ночь темна... Можетъ быть, кто-нибудь далеко слышитъ этотъ призывъ, но думаетъ: "Зачѣмъ мнѣ идти туда? Я тоже могу погибнуть!" И продолжаетъ свой путь...
Ночь темна... И страшно море! Но телеграфистъ вѣритъ и упрямо зоветъ, зоветъ до послѣдней минуты, пока не потухнетъ послѣдній огонь и не замолчитъ навсегда его безпроволочный телеграфъ.
Во что онъ вѣритъ?-- Онъ вѣритъ въ человѣчество, также какъ и я. Онъ вѣритъ въ законъ человѣческой любви и жизни.
Не можетъ быть, чтобы одинъ человѣкъ не помогъ другому, когда тотъ погибаетъ! Не можетъ быть, чтобы одинъ человѣкъ предалъ другого смерти, безъ помощи, безъ попытки помочь! Не можетъ быть, чтобы призывъ на помощь остался безъ отвѣта!
Кто нибудь долженъ придти! Я не знаю его имени, но я вижу, какъ ясновидецъ, его черты, его душу, родственную моей.