"Ага, нашла коса на камень! -- подумал Андрей Николаевич, вспоминая свой сон.-- Он тебе спуску не даст, не то, что я".
-- И вправду, куда идти? -- с готовностью согласилась хозяйка.-- Вот и мой тоже. Пропасти нет на эту водку.
Хозяйка оборвала речь, и в жутко молчащую комнату с двумя бледными женщинами как будто вползло что-то бесформенное, чудовищное и страшное и повеяло безумием и смертью. И это страшное была водка, господствующая над бедными людьми, и не видно было границ ее ужасной власти.
-- Отравлю его,-- сказала Наташа так же громко и размеренно.
-- Что ты, что ты! -- забормотала хозяйка.-- Не для себя терпишь, а для ребенка,-- его-то куда денешь? Ты оставайся ночевать у нас, я тебе в кухне постелю, а то мой опять будет колобродить. А к глазу, на вот, ты пятак приложи -- ишь ведь как изуродовал, разбойник... Постой, кажись, жилец проснулся...
-- Это кикимора-то? -- спросила Наташа громко, точно желая, чтоб ее слышали за перегородкой.
-- И впрямь кикимора,-- шепотом согласилась хозяйка.-- Пойду самовар ставить и тебе в чайнике заварю. Ах, разбойник, что наделал-то!
"То Сусли-Мысли, то кикимора -- вот дурачье-то,-- рассердился Андрей Николаевич.-- Вот как пожалуюсь Федору Ивановичу, он тебе покажет кикимору. Дура полосатая!"
Он подошел к окну и открыл половинку. В комнату ворвался теплый ветер, пахнущий сыростью и гниющими листьями, и зашелестел бумагой на столе. Слышно стало, как скрипит дерево о железную крышу и шуршит мокрая зелень. К богатому дому подъезжали один за другим экипажи, и из них выходили мужчины в цилиндрах и дамы в широких ротондах и с белыми платками на головах. Подбирая шумящее платье, они входили на крыльцо. Массивная дверь широко распахивалась и выпускала на улицу столб белого света, зажигавшего блестки на металлических частях экипажа и упряжи. Дом стоял безмолвный и темный, но чудилось, как сквозь тяжелые ставни, закрывающие высокие окна, сияют зеркальные стекла и вечно живые цветы радуются свету, движению и жизни. Несколько экипажей остались ждать господ, и кучера, раскормленные, важные, с презрением смотрели с высоты своих козел на темные покосившиеся домишки.
Напившись чаю и четким красивым почерком переписав казенную бумагу, Андрей Николаевич начал готовиться к новому сну, для чего перестлал постель и взбил подушки. За перегородкой Федор Иванович бурчал сокрушенно и раздумчиво: