Историко-литературные очерки.
Въ литературной жизни современной Европы замѣтно чувствуется усиліе найти новые пути художественной мысли, наиболѣе удовлетворяющіе поэтическимъ требованіямъ новыхъ поколѣній. Современные питатели привыкли искать въ литературѣ не одной утѣхи и забавы, не одного скоро-преходящаго наслажденія красотою поэзіи,-- они привыкли искать въ ней строгую мысль и не только вѣрное отраженіе своихъ настроеній и желаній, но и рѣшеніе многихъ мучительныхъ вопросовъ дня. Заставляя поэзію служить самымъ насущнымъ интересамъ, самымъ глубокимъ задачамъ жизни, они требуютъ отъ нея и той новой художественной формы, которая отвѣчала бы широкимъ запросамъ критической мысли, преобладающей у нашихъ поколѣній, и выражала бы въ себѣ всѣ стороны нашей сложной цивилизаціи. Отъ этихъ обширныхъ требованій, отъ этого исканія новой формы для болѣе широкаго содержанія происходитъ и стремленіе уничтожить тѣ рамки, въ которыя теорія словесности заключаетъ проявленія творческой фантазіи. Сколько замѣчательныхъ поэтическихъ произведеній возникаетъ въ наше время, которыя столько же заслуживаютъ названія иногда психологическаго этюда, иногда культурно-исторической картины, иногда этнографическаго бытового очерка, сколько -- художественнаго разсказа или повѣсти. И это нарушеніе установленныхъ разграниченныхъ формъ, и часто даже полное отсутствіе твердо-опредѣленной поэтической формы вызываетъ преобладаніе того рода словесности, который считается въ наше время наиболѣе популярнымъ к распространеннымъ. Несомнѣнно, что романъ можетъ соединить въ себѣ многіе элементы поэтической мысли времени: тутъ встрѣчаемъ и трагическій конфликтъ сложныхъ страстей и характеровъ, и лирическое воплощеніе сердечныхъ чувствъ и душевныхъ страданій; тутъ въ широкомъ руслѣ повѣствовательной прозы слились всѣ теченія словеснаго искусства, которыя въ теоріи такъ строго распредѣляются по разнымъ родамъ и видамъ. Охъ этого роману, современному эпосу, принадлежитъ такая выдающаяся роль въ литературѣ нашею времени. Современная поэтическая мысль, тяготясь узко-размѣренными границами другихъ родовъ поэзіи, заставляетъ по преимуществу романъ служить своимъ обширнымъ цѣлямъ и замысламъ, такъ какъ онъ представляетъ собою наиболѣе для того удобную форму. Въ самомъ дѣлѣ, существуя, въ томъ видѣ, какъ онъ распространенъ у насъ, какихъ-нибудь сто, полтораста лѣтъ, романъ идетъ постоянно впередъ, постоянно мѣняетъ съ каждою смѣной поколѣнія какъ свое содержаніе, такъ и форму, подчиняясь новымъ условіямъ умственной жизни у даннаго общества и въ данную эпоху. Насколько романъ способенъ видоизмѣняться, будучи тѣсно связанъ съ движеніями мысли у разныхъ поколѣній одного и того же народа, можно видѣть на примѣрѣ французской литературы, если сопоставить декламаторскую напыщенность "Новой Элоизы", субтильное резонированіе мадамъ де-Сталь и горячій лиризмъ первыхъ произведеній Жоржъ-Сандь -- съ такими романами, какъ "Madame Bovary" Флобера и "le Nabab" Доде. Благодаря широтѣ рамки, растяжимости внѣшней формы, соотвѣтствующей самому разнородному содержанію, романъ занимаетъ видное мѣсто въ литературѣ, представляя собою самаго популярнаго выразителя всѣхъ стремленій, движеній и направленій нашей общественной и душевной жизни.
Не вмѣстѣ съ тѣмъ онъ я самъ ноешь на себѣ слѣды того преобладанія научныхъ и критическихъ методовъ, которые отличаютъ современную мысль. Онъ вырождается въ безпощадный анализъ дѣйствительности, въ наслѣдованіе внутренней и внѣшней жизни человѣка, какимъ мы его видимъ у новыхъ романистовъ реальной школы во Франціи: онъ обращается, по выраженію Фона, въ складочное мѣсто наблюденій надъ человѣкомъ, становится "une enquête sur l'homme", и оттого не только безпредѣльно расширяетъ свою форму, но мало-по-малу совершенно упускаетъ ее изъ виду. И это исканіе правда, путемъ художественнаго наблюденія, въ погонѣ за физіологическими и психологическими открытіями, производится современными романистами часто въ ущербъ художественной сторонѣ предмета. Возьмемъ, для примѣра, романа бр. Гонкуръ; несмотря ни всю точность, вѣрность кисти въ обрисовкѣ характеровъ и положеній, несмотря на тонкость и неоспоримую правдивость наблюденія, романа эти не производятъ художественнаго обаянія, какъ истинно поэтическія творенія другого какого, быть можетъ, и менѣе правдиваго пера. Или вглядимся въ дѣятельность хорошо извѣстнаго и русской публикѣ писателя А. Доде. Какой романъ по цѣльности, законченности, пластичности форма можетъ сравниться съ его "Fromont jeune et Risler ainé"? А между тѣмъ въ слѣдующихъ за этимъ романахъ Доде такъ увлекся широкимъ полекъ изученія, которое представляло ему парижское общество, что послѣдній его романъ, "le Nabab", вышелъ, правда, произведеніе" изъ ряду вонъ по мастерству и драматизму отдѣльныхъ картинъ, но въ цѣломъ не представляетъ того сильнаго, строго размѣреннаго организма, какимъ является "Fromont". Что тутъ слѣдуетъ винить: разнообразіе ли и безотрадную путаницу той жизни, которая окружаетъ поэта, одареннаго мягкою отзывчивою душою, или ту школу ультра-реалистовъ, въ которой онъ примкнулъ,-- вопросъ мудреный. Несомнѣнно только, что если въ общемъ, по глубинѣ и жизненности выводимыхъ типовъ, "Набобъ" не менѣе замѣчателенъ, чѣмъ "Fromont", то съ внѣшней сторона, т.-е. въ ясности и простотѣ плана, въ сжатомъ драматизмѣ разсказа, "Набобъ" ниже "Fromont"; несомнѣнно, что форма художественнаго повѣствованія пострадала въ послѣднемъ произведши Доде. А между тѣмъ пренебрежете формой, въ силу какихъ бы-то ни было теорій и идей, въ силу даже научныхъ стремленій во имя добра и истина, всегда вредно, всегда грустно отзывается на поэтическомъ произведеніи.-- Въ самомъ дѣлѣ, пренебрегать формою къ поэзіи -- не значитъ ли отрицать красоту въ искусствѣ? Заботиться о точности производимыхъ поэтомъ изыскивай, не думая ни о фабулѣ, ни о живости дѣйствія, ни о его постепенномъ веденіи -- не значитъ-ли давать перевѣсъ содержанію надъ формою? Не значитъ-ли тѣмъ самымъ нарушать вѣчные искусства?
При нашихъ высокихъ требованіяхъ отъ литература, при возникновеніи новыхъ критическихъ школъ, литературныхъ теорій, требующихъ новаго содержанія, но не находящихъ для вето истинной формы, невольно чувствуется, что мы стоимъ посреди расходящихся дорогъ. И невольно мысль обращается къ прошлому, ища въ немъ такого распутій, и съ особеннымъ вниманіемъ останавливается на той эпохѣ, когда художественная мысль избираетъ новые пути, когда въ отвѣтъ на новыя требованія возникаютъ и новые виды литературныхъ произведеній; когда, выростая изъ потребностей самой жизни, складываются новыя формы поэзіи, раздѣляемыя впослѣдствіи теоріею тѣсными рамками по равнымъ родамъ и видамъ словесности. Въ наше время особенно интересно прослѣдить, какъ этотъ вновь созданный видъ литературной мысли достигаетъ высокаго неумирающаго значенія, благодаря равновѣсію между внутреннимъ содержаніемъ и внѣшнимъ построеніемъ; интересно посмотрѣть, какъ создавались памятники искусства, примирявшіе въ себѣ служеніе общественнымъ идеаламъ съ неподражаемою красотою формы. Такой интересъ представляетъ собою древняя "итальянская новелла".
Изъ темнаго многовѣковаго броженія обще-европейской мысли, Италія въ средніе вѣка раньше другихъ находитъ исходъ и раньше другихъ выступаетъ на открытую дорогу художественнаго совершенствованія. Благодаря особымъ условіямъ своего историческаго положенія, отчасти воспоминаніямъ античной культуры, которыя въ ней не прерываются во все продолженіе темнаго періода, Италія раньше другихъ выработываетъ себѣ орудіе художественной мысли, богатый поэтическій языкъ, раньше другихъ производитъ и великихъ поэтовъ; Данта, Петрарку, Боккачіо, которыя воплотили въ художественныхъ образахъ всю мысль своей эпохи, указали новые пути европейской литературѣ. Безсмертную славу Боккачіо заслужилъ сборникомъ фривольныхъ новеллъ, назначенныхъ для утѣшенія и развлеченія влюбленныхъ, сборникомъ объединившимъ въ изящномъ разсказѣ разрозненные элементы всего средневѣковаго повѣствованія. Въ "Декамеронѣ" Боккачіо впервые обще-европейскій повѣствовательный матеріалъ одѣваетъ вполнѣ законченною художественною формою, воплощая въ ней все то, что издревле тѣшило и занимало фантазію новыхъ народностей Европы. Онъ обработываетъ тэмы той народной повѣсти, которая бойко-насмѣшливымъ характеромъ защищала въ средніе вѣка вольную мысль, а реалистическимъ направленіемъ представляла противовѣсъ отвлеченно-идеальному строю рыцарскихъ эпопей, и тѣмъ создаетъ вполнѣ самобытный, невызванный подражаніемъ классикамъ, новый родъ поэзіи. Онъ впервые вноситъ художественный реализмъ въ литературу новой Европы: лишенный всякой условности искусственнаго повѣствованія въ родѣ аллегоріи, пастушескихъ идиллій античной миѳологіи, "Декамеронъ" воспроизводитъ передъ нами пеструю массу лицъ, сословій, типовъ, характеровъ, взятыхъ изъ живой дѣйствительности, внушенныхъ опытомъ личной и народной жизни. Въ художественной обработкѣ тѣхъ сюжетовъ, которыми изстари богата народная память, геніальный разсказчикъ тонкими, правдивыми чертами возсоздаетъ умственную и нравственную физіономію всего человѣка: въ безпритязательномъ пересказѣ старинной сказки-анекдота, онъ умѣетъ найти неизмѣняемыя черта нашей природы, указать въ будничныхъ явленіяхъ тѣ мотивы и импульсы человѣческой жизни, которые никогда не перестанутъ управлять и руководятъ нами. Эта искренность и правдивость наблюдатели-художника сказывается необыкновенною жизненностью его созданій, на разстояніи столькихъ вѣковъ дѣйствующихъ всѣмъ обаяніемъ высокаго реализма. А близость новеллы въ жизни современнаго ей общества, народное происхожденіе ея томъ и сюжетовъ были причинами огромной популярности "Декамерона": онъ скоро сталъ любимымъ народнымъ чтеніемъ, и распространился въ переводахъ и передѣлкахъ по всей Европѣ. Новеллы эти встрѣчаются и въ русскихъ старинныхъ повѣстяхъ и народныхъ сказкахъ. Боккачіо открываетъ собою длинный рядъ новеллистовъ-подражателей, ихъ насчитываютъ до 250, и всѣ они подобно ему обработываютъ эпическій матеріалъ, живущій въ памяти народа, подобно ему держатся искренняго реализма, возсоздавая въ яркихъ, привлекательныхъ образахъ, въ легкихъ и доступныхъ сюжетахъ, близкую имъ дѣйствительность. И съ теченіемъ времени они такъ удачно обработали свой реалистическій матеріалъ, что накопили множество общечеловѣческихъ самыхъ разнообразныхъ и благодарныхъ темъ, мотивовъ, ситуацій; а художественная форма изъ изящнаго разсказа, образцомъ котораго служилъ "Декамеронъ", привлекала къ нимъ массы читателей и популяризировала ихъ на далекомъ Сѣверѣ. Вотъ почему и Шекспиръ сюжеты не только комедій, но и "Отелло", "Ромео и Юліи", "Венеціанскаго купца", заимствовалъ изъ итальянскихъ новеллъ, точно такъ-же, какъ пользовался ими Мольеръ и другіе французскіе и англійскіе драматурги. Можно сказать, что въ продолженіи многихъ столѣтій Европа учится у итальянцевъ, какъ пользоваться богатствомъ народныхъ вымысловъ, одѣвая ихъ въ формы не шутливой новеллы-анекдота, а въ формѣ драмы и комедіи, какъ болѣе сродныя ихъ сѣвернымъ умамъ.
Но тотъ-же реализмъ, внесеніе котораго въ литературу составляетъ безсмертную заслугу Боккачіева "Декамерона", обусловливаетъ до нѣкоторой степени и тѣ темныя стороны новеллы, возникающія въ нашемъ представленіи при одномъ названіи сборника. Примѣняясь къ воспроизведенію той области жизни, гдѣ при грубости общественныхъ и семейныхъ отношеній преобладаетъ неустойчивость и шаткость нравственныхъ понятій, гдѣ огромную роль играетъ физическая сила, животный инстинктъ,-- искренность реализма сказывается грубостью сюжетовъ, совершенно невозможныхъ въ развитой литературѣ. Правдивость и тщательность описанія, возсоздающаго всякую ситуацію съ полнотою жизненнаго явленія, тонкое и мѣткое опредѣленіе всѣхъ скрытыхъ мотивовъ дѣйствія,-- всѣ эти качества наблюдателя-разсказчика обращаются противъ него; его манера переходитъ въ самый возмутительный цинизмъ, когда прилагается въ обработкѣ сюжетовъ, хотя и созданныхъ народною фантазіею, но недостойныхъ художественнаго пересказа; писателя-юмориста привлекаютъ, къ тому же, темы преимущественно комическія, а комизмъ на низкой степени общественнаго и литературнаго развитія, большею частью грязно-циническаго свойства. Пользуясь примѣромъ Боккачіо, дѣлая распущенность и вольность веселаго разсказа основными чертами новеллы, многочисленные послѣдователи его довели эти недостатки до крайнихъ предѣловъ, и превратили изящную сказку-анекдотъ въ родъ далеко неизящной литературы. Поэтому Боккачіо совершенно заслуженно пользуется репутаціей скабрезнаго писателя, я многое въ немъ способно оттолкнуть современнаго читателя и затруднить знакомство съ его великимъ произведеніемъ. Но не слѣдуетъ упускать изъ виду, что эта неудобная сторона "Декамерона" -- вліяніе эпохи, и зависитъ отъ особыхъ условій поэзіи и быта далекаго прошлаго. Съ тому же исторія литературы указываетъ намъ не мало такихъ отдѣловъ, гдѣ приходится на время отказываться отъ нашихъ нравовъ и художественныхъ вкусовъ, чтобы не оскорбляться грубостью и цинизмомъ многихъ замѣчательныхъ произведеній, чтобъ видѣть ихъ высокія достоинства за темными чертами, присущими отчасти и такимъ великимъ памятникамъ всемірной литературы, какъ творенія Сервантеса и Шекспира.
Если откинемъ изъ "Декамерона" тѣ новеллы его, съ которыми никакъ не мирится наше нравственное чувство, то мы найдемъ въ немъ интересный примѣръ того, какъ создается наиболѣе близкая къ жизни, наиболѣе популярная форма поэзіи. По времени онъ не настолько отдаленъ отъ насъ, чтобъ мы не знали ни его источниковъ, ни той жизни, той исторической обстановки, которая вызвала его, а между тѣмъ на него можно смотрѣть, какъ на образецъ вполнѣ классическій: давно отжили интересы, тѣ идеалы, защитникомъ которыхъ являлся новеллистъ, устарѣло самое содержаніе разсказа,-- неумирающимъ осталось одно его художественное значеніе, изящная законченность его формы. На этой формѣ эпоса, по внѣшнему виду наиболѣе близкой нашему роману, на реалистическомъ характерѣ новеллы интересно наблюдать тѣ законы, которые управляютъ воспроизведеніемъ жизни въ искусствѣ, и которые лежатъ въ основѣ всякаго повѣствованія, какъ бы широко ни было его содержаніе, какими бы широкими замыслами оно ни задавалось.
Имѣй въ виду эту эстетическую сторону итальянской новеллы, поневолѣ придется оставить нѣсколько въ сторонѣ ея историческое, общественное значеніе. Что оно въ новеллѣ существовало -- несомнѣнно: во всякомъ истинно- высокомъ произведеніи искусства, даже когда оно задается, повидимому, самыми незначительными фривольными цѣлями, форма неотдѣлима отъ содержанія; и геніальный писатель, воплощай въ художественныхъ образахъ все, что живетъ въ мысляхъ его эпохи, возсоздавая съ рѣдкой полнотою и ясностью многія и темныя ея стороны, хотя бы для потѣхи и развлеченія публики, всегда будетъ имѣть сатирически-обличительное значеніе. Да и самый народъ, который узнаетъ въ художественной переработкѣ своего писателя тэмы и сюжеты, издревле близкіе его фантазіи, и разноситъ ихъ въ разные концы свѣта, цѣнитъ въ новеллѣ не одну ея форму, не одну художественную законченность разсказа: насмѣшливая веселая новелла была близка народу всѣхъ своимъ содержаніемъ, какъ произведеніе національнаго духа, отравивши въ себѣ всѣ настроенія общества, всѣ интересы и идеалы, вытекавшіе изъ коренныхъ основъ его духовной жизни. Даже можно сказать, что эту излюбленную народомъ форму словесности вызвали и обусловили идеалы извѣстнаго быта и историческаго положенія. Поэтому тѣсная зависимость легкаго и второстепеннаго жанра, какимъ представляется теперь фривольная итальянская повѣсть, отъ исторической жизни, ее создавшей, поражаетъ насъ на каждой страницѣ "Декамерона"; и поэтому-то, несмотря на то, что мы имѣемъ въ виду только художественное значеніе новеллы,-- нѣтъ возможности въ прадѣдахъ журнальной статьи сдѣлать болѣе полный разборъ знаменитаго памятника -- намъ придется касаться, хотя и бѣгло, той культуры, которая вызвала въ жизни такую именно, а не иную форму національной литературы.
I.
Литературная мысль среднихъ вѣковъ въ эпоху броженія умственныхъ силъ народа породила огромные запасы повѣствовательнаго матеріала, составлявшаго общее достояніе всей Европы. Долгое время матеріалъ этотъ живетъ въ памяти и фантазіи народа, пока не распредѣлится усиліями многихъ поколѣній и поэтическимъ творчествомъ отдѣльныхъ лицъ по раввинъ отдѣламъ устной и письменной литературы. Въ этомъ необработанномъ и хаотическомъ матеріалѣ лежатъ сѣмена многихъ будущихъ произведеній, и къ нему принуждена обращаться исторія литературы, отыскивая первообразы тѣхъ типовъ и сюжетовъ, которые въ позднѣйшія времена составляютъ славу безсмертныхъ памятниковъ въ національныхъ европейскихъ литературахъ. Изъ этого матеріала создалась и итальянская новелла, и прототипы ея сюжетовъ и мотивовъ легче найти въ немъ, чѣмъ источники другихъ произведеній, болѣе сложныхъ по формѣ и болѣе отдаленныхъ по времени.