Правда, нашъ романъ по своей формѣ имѣетъ мало общаго съ итальянской новеллой: онъ выросъ и преобразовался изъ средневѣковой эпопеи, изъ тѣхъ длинныхъ разсказовъ о похожденіяхъ и приключеніяхъ рыцарей, обличительный примѣръ которыхъ мы имѣемъ въ Сервантесовомъ Донъ-Кихотѣ; по самому происхожденію своему романъ представляетъ собою болѣе высокій родъ повѣствованія, имѣетъ болѣе возвышенныя цѣли и болѣе широкое русло разсказа, чѣмъ выросшая изъ сказки-анекдота новелла. Но на ряду съ романомъ у насъ есть еще повѣсть.
Повѣсть отличается отъ романа не одними только размѣрами: рисуя широкій потовъ жизни, романъ воспроизводитъ наиболѣе крупныя ея явленія, столкновенія цѣлаго круга лицъ и характеровъ, между тѣмъ какъ повѣсть не въ такой полнотѣ затрогиваетъ общественныя и семейныя отношенія; предметъ повѣсти -- не совокупность наиболѣе характеризующихъ общество явленій, а одно рѣзко выдающееся явленіе. Потому повѣсть разработаетъ одинъ мотовъ, разсказываетъ если не одно событіе, то одинъ радъ событій, рисуетъ тѣ отношенія, которыя проливаютъ свѣтъ на одну какую-нибудь интересную автору сторону общественной или психической жизни. Къ тому же, какъ и старинная итальянская, наша современная но вѣсть имѣетъ предметомъ что-нибудь новое, выдѣляющееся изъ общаго теченія жизни, т.-е. то, что разсказываемую исторію заставляетъ развиться это другихъ, подобныхъ ей случайностей жизни. Въ повѣсти читатель прежде всего въ нравѣ спросить себя: почему же именно ату, а не другую какую исторію разсказываетъ авторъ? Слѣдовательно, въ событіи, служащемъ фабулою, должно лежа" что нибудь особенное, исключительное, какъ и у новеллы -- одинъ какой-нибудь мотивъ, отмѣченный характеромъ новаго, своеобразнаго Понятно, что описывая особенное", болѣе или менѣе необыкновенную исторію, поетъ заставляетъ ее точно такъ же способствовать нашему пониманію человѣка и его природы, какъ проявленія болѣзни способствуютъ изученію его тѣлесной организаціи. Это не значить, что предметомъ повѣсти могутъ служитъ одни только уродливыя, болѣзненныя проявленія общественнаго организма; въ ней они могутъ занимать столько же мѣста, сколько и во всякомъ произведеніи искусства и съ тѣмъ же необходимымъ условіемъ, чтобъ въ изображеніи уродливаго соблюдались законы художественнаго творчества. Благодаря подобному предмету и подобнымъ цѣлямъ повѣсти Боккачіева новелла должна служить ей образцомъ.
Пусть мотивъ нашей повѣсти будетъ заимствованъ изъ иныхъ формъ жизни,-- чѣмъ у Боккачіо, изъ области умственныхъ, душевныхъ интересовъ; но разъ въ основу ея положено одно ясно-очерченное и опредѣленное событіе, одинъ законченный мотовъ, одѣтый тѣми подробностями, которыя придаютъ ему ясность и полноту жизненнаго явленія,-- мотовъ этого поведетъ за собою и рѣзкій силуэтъ повѣсти, ту цѣльность и стройность построенія, которая у Боккачіо исторію комическаго обмана дѣлала изящнѣйшимъ произведеніемъ литературы. Кладя въ основу повѣсти не того анекдотъ, на которомъ построена новелла, а фактъ, настолько же соотвѣтствующій нашимъ насущнымъ интересамъ, насколько "beffa" была близка итальянскому уму,-- писатель-художникъ можетъ не только придать правильность внѣшней формѣ, но и развить характеръ личности, освѣти" темную область душевныхъ осложненій и настроеній, точно такъ же какъ новеллистъ, разсказывавшій остроту находчиваго отвѣта, могъ создавать неумирающіе типы и характеры людей. При этомъ не слѣдуетъ только упускать изъ виду, что въ повѣсти зерно, изъ котораго она развивается -- ея основной мотивъ -- должно заключать въ себѣ ясно-очерченное дѣйствіе, т.-е. событіе, протекающее въ извѣстный срокъ времени, а не готовое, опредѣлившееся положеніе; потому что поэтъ, если хочетъ воскресить въ представленіи читателя живыя лица и ихъ отношенія, долженъ прежде всего разсказывать, а не описывать,-- этому учитъ насъ не одна только теорія эстетиковъ, но сама исторія литературы и въ данномъ случаѣ исторія итальянской новеллы.
Мы, въ этомъ отношеніи, много грѣшимъ: если современный романъ, стремясь представить полную картину общественныхъ движеній и настроеній, часто непомѣрно растягивается и, превращаясь въ хронику, теряетъ стройную форму художественнаго произведенія, то и повѣсть зачастую является какъ-бы эскизомъ романа, или очеркомъ типичной личности, описаніемъ характернаго явленія. Но не въ правѣ-ли мы и теперь требовать отъ автора, чтобы онъ въ художественной повѣсти, если воспроизводитъ интересъ минуты, вопросъ дня -- сохранилъ бы цѣльность и законченность формы, т.-е. нашелъ бы для своей мысли краснорѣчивое, выясняющее ее дѣйствіе? а постепенное веденіе этого дѣйствія, правильное мотивированіе его дастъ ему возможность изобразить и душевное состояніе и внутреннія отношенія интересующихъ его лицъ.
Этотъ законъ, положенный въ основу новеллы ея геніальнымъ творцомъ, находимъ мы. въ разныхъ примѣненіяхъ во всѣхъ видахъ художественнаго повѣствованія: ему подчиняются эпическія произведенія лучшихъ писателей всѣхъ временъ, когда эти писатели не уходятъ за предѣлы поэтическаго творчества; ему всегда будетъ подчиняться и наша повѣсть, какъ бы ни повышались требованія отъ литературы и какое бы новое содержаніе ни вносила въ него возрастающая мысль человѣчества.
"Вѣстникъ Европы", NoNo 2--4, 1880