Но Бурже дорожитъ не законченностью художественнаго произведенія, а его задачами. Какъ же выполняетъ онъ ихъ этимъ романомъ? Въ исповѣди Грелу онъ хочетъ изобразить вредъ, причиняемый нравственному развитію человѣка усилившимися въ наше время умственными движеніями. Для этого онъ даетъ намъ типъ юноши, въ которомъ разсудочная работа -- критика, анализъ -- поглотила всѣ другія проявленія души и, парализовавши его нравственное чувство, сдѣлало его узкимъ эгоистомъ. А новая наука, изощряя еще болѣе разсудокъ, узаконивала этотъ эгоизмъ -- отрицаніемъ всего разсудку не подчиняющагося,-- и довела его до преступности. Но мы видѣли, что въ преступленіи Грелу больше чѣмъ наука играютъ роль его природныя наклонности; а такъ какъ въ изображеніи этихъ наклонностей, типъ сухого аналитика не выдержанъ, то и мысль этимъ типомъ выражаемая является неясною и, слѣдовательно, вопросъ о деморализующемъ вліяніи науки рѣшенъ малоубѣдительно. Изъ этого вопроса вытекаетъ и другой: если наука дѣлаетъ зло, кто за него отвѣчаетъ? или иначе: отвѣчаетъ-ли философъ, убѣжденный въ непреложной истинѣ своихъ ученій за тѣ послѣдствія, которыя влечетъ за собою примѣненіе этихъ ученій къ жизни? Если вредъ науки слабо доказанъ, то отвѣтственность ея представителя -- еще того слабѣе. Мы видимъ въ Сикстѣ сперва узкаго фанатика -- отрицателя божества; причина этого отрицанія -- въ природной односторонности Сикста, не знающаго близко широкой жизни человѣческой; въ этомъ незнаніи -- все его оправданіе: если для него есть только мысль, чистая, отвлеченная, вѣрная лишь самой себѣ, то можетъ-ли онъ нести вину за примѣненіе ее къ жизни, которая для него не существуетъ? чтобы нести эту вину, ему нужно понять жизнь, т. е. измѣнить своей природѣ, переродиться. Этотъ переворотъ, совершенно невѣроятный, авторъ въ немъ и производитъ: онъ заставляетъ его страдать о загубленной имъ душѣ ученика, какъ страдалъ де-Кернъ -- о паденіи Эленъ. Этимъ переворотомъ Бурже хочетъ убѣдить насъ въ ложности отрицательной доктрины, прикрытой именемъ точной науки; но эта цѣль могла быть достигнута иначе. Оставляя Сикста вѣрнымъ самому себѣ, т. е. слѣпымъ, не вѣдающимъ что творитъ во имя истины, и потому при всей добротѣ, холоднымъ безучастнымъ свидѣтелемъ живыхъ страданій ученика, Бурже оправдалъ бы ученаго -- если онъ считаетъ его виноватымъ въ томъ злѣ, которое надѣлало его ученіе -- и тѣмъ самымъ сильнѣе бы обвинилъ это ученіе: въ узости, односторонности мысли, чуждой всего живого, не есть-ли самое рѣшительное обвиненіе этой мысли?..
Ученика, Грелу, критика сравнивала съ Раскольниковымъ: оба введены въ заблужденіе ложными теоріями. Но у Достоевскаго убійца имѣетъ въ себѣ столько сильнаго, великодушнаго, самоотверженнаго, и увлеченъ такими широкими замыслами, что самое заблужденіе вызываетъ къ нему уваженіе читателя. Иное дѣло -- соблазнитель Шарлотты Грелу: мелочность, дрянность его характера, цинизмъ его, маскированный психологіею,-- искупаются только горячимъ тономъ изложенія Бурже и, если слабость и несчастье героя вызываютъ подъ конецъ симпатію читателя, то только благодаря личному чувству одушевляющему автора. Та же прочувствованность тона трогаетъ читателя и въ главѣ, посвященной страданіямъ мысли Сикста; это свойство таланта такъ располагаетъ насъ въ пользу автора, что не сразу замѣчаешь какое онъ этою главою вноситъ противорѣчіе въ цѣльный типъ философа. Впрочемъ, надо помнить, что мы имѣетъ въ Бурже не того объективнаго художника, который любитъ въ яркихъ краскахъ воспроизводить современность, а лирически настроеннаго писателя, который долго хранитъ память о страданіяхъ собственнаго сердца. Поэтому, какъ въ этюдѣ о Тэнѣ, ему слышался въ побѣдномъ гимнѣ науки вопль сердца, который для читателя есть лишь отголосокъ собственныхъ сомнѣній критика, такъ и Сиксту онъ не затруднился приписать тотъ мучительный разладъ, отъ котораго такъ долго страдала его собственная мысль. А какой выходъ нашла эта мысль,-- что Бурже можетъ противопоставить сомнѣнію, отрицанію и вытекающему изъ нихъ пессимизму -- онъ объясняетъ въ предисловіи, дополняя морализаціею то, что недостаточно доказывается самимъ романомъ:
Въ этомъ предисловіи, озаглавленномъ "à un jeune homme" Бурже посвящаетъ свою книгу той молодежи, которая ищетъ въ книгахъ отвѣта на свои мучительные вопросы. Отъ отвѣтовъ, какіе молодое поколѣніе получаетъ отъ старшаго, зависитъ его нравственная жизнь, зависитъ, слѣдов. и все будущее родины. Потому всякій писатель отвѣчаетъ за тѣ мысли, которыя онъ приводитъ въ своихъ книгахъ. Предлагая въ "Ученикѣ" этюдъ такой отвѣтственности писателя, авторъ хочетъ доказать, какъ глубоко онъ вѣритъ въ серьезныя задачи своего искусства. Объ этой отвѣтственности передъ молодежью онъ думаетъ давно,-- съ тѣхъ поръ какъ въ 71-мъ году, начиналъ во время воины свои писательскіе опыты. Молодежь того времени чувствовала, что она должна работать надъ возстановленіемъ родины; и она стала работать по мѣрѣ силъ. Не это поколѣніе виновато, если его дѣятельность оказалась безуспѣшною. Авторъ принадлежащій къ этому теперь уже старшему поколѣнію, относится вполнѣ отрицательно къ общественно-политической жизни современной ему Франціи. Но какъ бы то ни было, а родина жила, несмотря на всѣ помѣхи, благодаря скромному труду буржуазіи. А какъ будетъ жить она дальше? Ея судьба въ рукахъ той молодости 18--25 лѣтъ, къ которой Бурже и обращается; это новое поколѣніе, хотя и не помнитъ бѣдствія 70-хъ гг., но вѣрно съумѣетъ умереть за родину, если то будетъ нужно. Но жить съумѣетъ-ли оно? есть-ли у него идеалъ? вѣра? надежда?-- вотъ что заботитъ автора-патріота {Все предисловіе написано въ довольно искусственномъ, торжественноприподнятомъ тонѣ, Бурже вообще несвойственномъ; но здѣсь онъ прибѣгаетъ къ нему, очевидно ради большаго эффекта морали. Напр. взывая къ героическивеликодушнымъ чувствамъ молодого человѣка, онъ спрашиваетъ его: As tu de l'Idéal, mon frère, plus d'idéal que nous?-- de la foi, plue de foi que nous?-- de l'espérance, plus d'espérance que nous?-- Si c'est oui, donne moi la main et laisse moi te dire: Merci.-- Si c'est non?.. Si c'est non?..}. И какъ предостереженіе этому поколѣнію, онъ рисуетъ ему 2 современныхъ типа, въ которыхъ сказывается отсутствіе идеала,-- нравственный нигилизмъ времени. Одинъ -- беззастѣнчивый циникъ, для котораго существуютъ только матеріальныя блага жизни (Доде окрестилъ его названіемъ "борца за существованіе"); онъ ни къ чему не стремится кромѣ личнаго успѣха, каррьеры и денегъ, особенно денегъ, какъ средствъ къ наибольшему числу удовольствій и наслажденій. Вмѣсто души у него разсчетъ. (Une machine à calcul au service d'une machine à plaisir!). Опаснѣе этого -- другой типъ эгоиста: онъ настолько же сложенъ и утонченъ, на сколько этотъ простъ и грубъ. Тутъ Бурже набрасываетъ нѣсколькими штрихами общій характеръ диллетанта, который мы у него уже встрѣчали: онъ описывалъ его въ этюдѣ о Ренанѣ, доказывая какъ всеобъемлющая критика приводитъ къ скептицизму, деморализующему человѣка; пытался изобразить и въ лицѣ де-Керна, живущаго исключительно наслажденіемъ. Такой отрицатель и въ религіи и въ наукѣ и во всѣхъ проявленіяхъ души человѣческой видитъ только предметъ любознательности или наслажденіе ума и фантазіи,-- и "красивымъ именемъ диллетантизма прикрываетъ холодную жестокость и страшную сухость. "Мы сами, признается Бурже, чуть не стали, а по временамъ даже бывали такими эгоистами подъ вліяніемъ краснорѣчивыхъ учителей, слишкомъ сильно плѣнявшихъ насъ своими парадоксами". Указывая молодежи на это опасное вліяніе, Бурже совѣтуетъ распознавать ученія и доктрины по результатамъ ихъ. "По плодамъ познается дерево", напоминаетъ онъ евангельское изреченіе и предостерегаетъ противъ всякаго ученія, подрывающаго любовь къ человѣку и силу воли, какими бы крупными именами и талантами оно ни защищалось. Истинная наука не касается области "непознаваемаго" и не имѣетъ права отрицать той реальности, которую всякій изъ насъ чувствуетъ въ самомъ себѣ, т. е. души человѣческой. Во имя этой-то реальности души онъ и умоляетъ молодежь беречь ее, воспитывая въ ней силу любви и силу воли.
Краткимъ, сухимъ пересказомъ этихъ мыслей предисловія -- воззванія, я не передаю лиризма его отеческихъ увѣщеваній, того патетическаго тона, которымъ авторъ, напр. клянется, что для жизни Франціи необходимы вѣрующіе сыны; или проситъ молодежь повѣрить его словамъ, его любви къ ней и его желанію быть ей полезнымъ, чтобы тѣмъ заслужить любовь ея.
Лиризмомъ этимъ Бурже, какъ мы знаемъ, прикрываетъ иногда недочеты мысли и замѣняетъ отвѣтъ на поставленный вопросъ. То же и здѣсь: онъ чувствуетъ, что къ тому отрицательному направленію, которое онъ выводитъ въ романѣ, требуется указать положительное начало жизни, т. е. установить опредѣленный идеалъ. Изъ его художественной обработки типовъ этотъ идеалъ не выясняется, потому что оба типа не выдержаны и не закончены. Теоретически его обосновать, подобно другимъ тенденціознымъ писателямъ, какъ нѣчто внѣ романа стоящее, онъ не можетъ, потому что идеалъ этотъ живетъ у него въ сердцѣ, но мысли собою не проникаетъ. А потому и то, что онъ проповѣдуетъ молодежи -- любовь къ человѣку, вѣра въ его "непознаваемую" душу и воля этою вѣрою и любовью направляемая -- можетъ сказаться у него только патетическимъ призывомъ: умѣй любить! умѣй хотѣть!-- но какъ? и почему?-- онъ сказать не можетъ. Тутъ звучитъ одно безотчетное чувство... впрочемъ силою этою чувства -- непосредственной нравственности, чуткой совѣсти -- опредѣляется направленія всей дѣятельности Бурже и весь характеръ его нетвердой и неустойчивой мысли.
Мы видѣли, слѣдя за ходомъ этой мысли, что сначала Бурже у литературныхъ корифеевъ второй имперіи ищетъ отвѣта на запросы совѣсти, на вопросы о дѣли и смыслѣ жизни, и выноситъ отъ нихъ мрачный, безнадежный пессимизмъ. Какъ ни возмущалась совѣсть противъ такого отрицательнаго результата мысли, чувство любви и уваженія къ учителямъ не позволило Бурже обвинить ихъ. А мысль, воспитанная ими, хотя и сознавала зло, но не находила средствъ противъ него, потому что не могла сойти съ той "научной" точки зрѣнія, на которую была ими поставлена. Оттого, сохраняя все увлеченіе научными вѣяніями времени, Бурже признается вмѣстѣ съ тѣмъ и въ томъ "страстномъ обожаніи таинственной Психеи", которое не совсѣмъ мирится съ этими вѣяніями. Горячность, которую онъ внесъ въ изученіе своихъ предшественниковъ, поспѣшность и увлекательность, съ которою онъ ставилъ вопросъ о судьбахъ нашей цивилизаціи, такъ много сдѣлавшей для умственнаго развитія и такъ пренебрегшей нравственнымъ идеаломъ,-- искренность, съ которою онъ указывалъ на потребность этого идеала -- все это отразилось въ его "Очеркахъ современной психологіи" и говорило о силѣ чувства критика-психолога. Но усвоенная имъ точка зрѣнія не дала этому чувству вылиться въ форму опредѣленнаго міровоззрѣнія. Оттого популяризируя въ романѣ свои наблюденія надъ душевною жизнью современниковъ, онъ не даетъ отвѣта на затронутый имъ вопросъ нравственности; а сомнѣніе, вызванное въ немъ жестокою загадкою любви и жизни, окрасило пессимизмомъ его мысль и выразилось состраданіемъ къ человѣку, какъ въ жертвѣ злого фатума. Эта пессимистическая мысль и ея антагонизмъ съ нравственнымъ чувствомъ сказались гораздо откровеннѣе въ "Преступленіи противъ любви". Тутъ борьба сердца и научной мысли разрѣшилась компромиссомъ, доказывавшимъ горячее стремленіе автора рѣшить вопросъ въ пользу сердца, и -- мало того -- въ пользу христіанской морали, потому что религія, къ которой приходитъ герой, допускаетъ на основаніи научныхъ теорій, что жизнь есть зло, но полагаетъ цѣлью существованія -- облегченіе зла т. е. роковыхъ страданій человѣка, а въ сближеніи состраданія, жалости и милосердія авторъ находитъ какъ будто переходъ къ евангельскому идеалу дѣятельной любви.
Но какъ ни тяготѣетъ его сердце къ этому идеалу, мысль не перестаетъ находиться въ плѣну у тѣхъ авторитетовъ, которымъ онъ обязанъ своими научными теоріями. Такъ, мы видимъ въ "Андрэ Корнели", новую попытку рѣшить нравственный вопросъ на научномъ основаніи. Но комментируя заповѣдь: "не убій", онъ могъ на этомъ основаніи установить только мелко-утилитарный принципъ тѣмъ именно, что показалъ своимъ разсказомъ, какъ безполезно убійство лично для убійцы. За то въ слѣдующемъ романѣ "Ложь" христіанскіе идеалы берутъ верхъ надъ научными вѣяніями. Но, сопоставляя эти идеалы съ современностью, авторъ не указываетъ возможности ихъ примѣненія къ жизни: они одѣты у него формами прошлаго... Жалѣю, что мѣсто не позволяетъ мнѣ остановиться на двухъ томахъ его мелкихъ статей "Etudes et Portraits", гдѣ онъ между прочимъ высказывается по поводу и общественныхъ вопросовъ: тутъ то же колебаніе мысли и то же тяготѣніе къ идеалу. А неумѣнье установить этотъ идеалъ въ настоящемъ ведетъ за собою обращеніе къ прошлому. Потому въ послѣднемъ своемъ романѣ "Un coeur de femme" (1890) {См. Приложеніе.}, написанномъ опять на излюбленную имъ "салонную" тему лживости и измѣнчивости женщины, Бурже высказываетъ рѣшительную симпатію къ отживающимъ, традиціоннымъ формамъ быта и политики, и не примѣняетъ уже научной гипотезы "многообразія человѣческой личности". Окончательный разрывъ съ "научными доктринами виденъ въ "Ученикѣ". Здѣсь борьба сердца и "научной" мысли разработана очень подробно, а выходъ изъ нея указанъ предисловіемъ въ дѣятельной любви. Тѣмъ не менѣе вліяніе доктрины сказалось тутъ симпатіею автора къ своимъ героямъ и личными субъективными чертами, приданными имъ; отчего вопросы, затронутые въ романѣ, не вырѣшились окончательно: ясности мысли помѣшала и тутъ сила непосредственнаго чувства. Этотъ -безотчетный сердечный порывъ такъ же выражается въ призывѣ къ дѣятельной любви, какъ и въ обожаніи Психеи, какъ и въ горестномъ сомнѣніи передъ зломъ и ложью жизни, какъ и въ религіи человѣческаго страданія. Въ немъ нашелъ Бурже выходъ изъ пессимизма, его и проповѣдуетъ. Моралистъ безъ опредѣленнаго кодекса морали, Бурже не имѣетъ для своихъ идеаловъ ясно-сознанной, продуманной нормы, потому, изобличая современность, онъ все чаще оглядывается на прошлое...
Не будемъ за то слишкомъ строго судить его: въ этомъ отношеніи онъ раздѣляетъ судьбу многихъ -- въ одной-ли Франціи? Кто изъ насъ не испытывалъ его сомнѣній? и кто не уходилъ мыслью назадъ отъ безотраднаго настоящаго, не зная, откуда ждать лучшаго новаго? А морализація его, если и не убережетъ молодежь отъ зла, можетъ за то возбудить много живыхъ вопросовъ, пролить на нихъ новый свѣтъ и тѣмъ ускорить ихъ рѣшенія. Въ этомъ заслуга Бурже предъ современниками. Но и потомство, навѣрно, оцѣнитъ въ немъ отраженіе нашей смутной эпохи и, изучая этотъ вѣкъ, быть можетъ, "безумный и злой", но ревностно искавшій новыхъ путей ко благу и истинѣ,-- помянетъ и его любящаго сына -- добрымъ словомъ.
"Сѣверный Вѣстникъ", NoNo 2, 4, 10, 11, 1890