-- Ничего!
-- Почему же. ты не хочешь говорить со мною, и отворачиваешься?
-- Потому что мнѣ противно видѣть, какъ ты цѣлуешь грязнаго, уличнаго мальчишку; я не позволила бы ему близко подойти къ себѣ... А ты берешь его за руку, говоришь съ нимъ, цѣлуешь его... фу! фу! какая гадость!..
Катя посмотрѣла на нее съ укоромъ, и хотѣла что-то возразить, но Нора ее перебила:
-- Это, вѣроятно, какой-нибудь нищій; неужели ты въ самомъ дѣлѣ пойдешь навѣщать его больную мать? Воображаю, какая гадость и грязь въ ихъ конурѣ; я бы ни за какія тысячи не пошла туда...
-- Нора! Нора!-- попробовала остановить ее Катя; но Нора долго еще продолжала говорить въ такомъ же родѣ, осыпая бѣднаго маленькаго мальчика и его больную мать цѣлымъ градомъ оскорбленій.
Катя была поражена такою безсердечностью; она не находила словъ для возраженія, а только съ упрекомъ смотрѣла на свою собесѣдницу, которая наконецъ, выливъ цѣлый потокъ гнѣва, тоже замолчала. Болѣе полдороги онѣ прошли, не обмѣнявшись ни однимъ словомъ, но затѣмъ Нора все-таки заговорила первая.
-- Пойдешь?-- съ ироніей спросила она.
-- Куда?-- отозвалась Катя, не поднимая глазъ.
-- Навѣщать больную нищую!