-- Что бы я ни сказала?
-- Что бы ты ни сказала.
-- Вѣрочка очень проситъ тебя навѣстить ее... Она говоритъ, что ты въ твоемъ изящномъ нарядномъ костюмѣ сдѣлала на нее такое пріятное впечатлѣніе, что она не можетъ забыть тебя... Что во время ея болѣзни она нѣсколько разъ видѣла тебя во снѣ, а теперь только и мечтаетъ о томъ, чтобы увидѣть наяву и скорѣе поблагодарить за тѣ деньги, которыя ты послала ей тогда со мною.
-- Больше она тебѣ ничего не говорила?
-- Ничего.
Нѣсколько минутъ продолжалось молчаніе; обѣ дѣвочки стояли видимо взволнованныя, Катя -- неизвѣстностью того, какой отвѣтъ дастъ ей Нора на просьбу Вѣрочки, а Нора -- всѣмъ тѣмъ, что наполняло ея такъ долго изстрадавшее сердце.
-- Да, да, я пойду непремѣнно навѣстить ее вмѣстѣ съ тобою... Пойду для того, чтобы на колѣняхъ вымолить прощеніе...-- вскричала Нора и, припавъ головою къ плечу подруги, прошептала сквозь глухія рыданія: вѣдь это я ее тогда толкнула...
Услыхавъ эти слова, Катя, даже отшатнулась.
-- Я... я... мнѣ показалось противно ея прикосновеніе ко мнѣ... Я не хотѣла сидѣть съ нею въ одной конкѣ. О, какая я была злая!... А ты говоришь, что она вспоминаетъ обо мнѣ добромъ? Господи, какъ это ужасно!.. Нѣтъ, я не въ состояніи долѣе скрывать своего дурного поступка... я хочу ей все высказать... Мнѣ будетъ легче... вѣдь я сколько времени уже мучаюсь угрызеніемъ совѣсти, а это такое тяжелое чувство, Катя, что я никому не пожелала бы испытать его.
И Нора разразилась громкимъ, истерическимъ рыданіемъ; Кати стоило не малаго труда ее успокоить, а затѣмъ, когда она наконецъ перестала плакать, обѣ дѣвочки рѣшили сейчасъ же отправиться въ Вѣрочкѣ.