Пародія одного поэта-юриста.
Давно собирался я передать читателю многократно испытанныя мною впечатлѣнія, когда мнѣ приходилось сидѣть если не на самой скамьѣ подсудимыхъ, за рѣшеткой, то во всякомъ случаѣ, опираясь на эту рѣшетку. Любезные предсѣдатели обыкновенно приглашаютъ занять мѣсто около вашего защитника; а нелюбезные безпрепятственно пускаютъ и за рѣшетку. Въ послѣднихъ случаяхъ приходилось, конечно, утѣшаться мыслью, что "не мѣсто краситъ человѣка, а человѣкъ мѣсто", хотя-бы зачастую то-же мѣсто передъ вами занималъ какой-нибудь бродяга -- непомнящій родства или "подложныхъ дѣлъ мастеръ".
Съ другой стороны, если вспомнить, кто только не сиживалъ на этой скамеечкѣ, начиная хотя-бы съ почтенной матушки игуменьи Митрофаніи,-- то, право, не совѣстно посидѣть на ней скромному представителю нашей свободногонимой печати. Хотя въ мѣстныхъ судахъ до сей поры всѣ гг. предсѣдательствовавшіе поступали со мною любезно, тѣмъ не менѣе я считаю не лишнимъ, хотя-бы въ виду будущихъ, предстоящихъ сидѣній, выяснить здѣсь-же вопросъ о томъ, какое именно мѣсто по праву мы можемъ занимать въ судѣ, когда насъ влекутъ туда разныя обидчивыя натуры. Думаю, что мы вовсе не подсудимые, когда противъ насъ возбуждаются преслѣдованія частнымъ обвинителемъ, мы только лишь обвиняемые, мы судимся съ противною стороною, но не предаемся суду особою властью,-- а потому свободно можемъ занимать такое-же почетное мѣсто, какъ и нашъ обвинитель.
Такое толкованіе однако имѣетъ значеніе только въ глазахъ юриста; для обыкновеннаго-же читателя я все таки остаюсь подсудимымъ, на равнѣ со всякимъ преступникомъ, разъ г. Тальбергъ сочинитъ на меня жалобу и доведетъ ее до разбора на судѣ,-- а потому и оставляю безъ измѣненія поставленное мною согласіе.
Каковы-же эти впечатлѣнія, т. е. впечатлѣнія подсудимаго по дѣламъ печати?
Во 1-хъ, надо вамъ знать, за что я судился до сихъ поръ.
Обвиняли меня въ разныхъ преступленіяхъ, именуемыхъ диффамаціей, клеветой, злословіемъ, но, по совѣсти сказать, ни одинъ изъ моихъ обвинителей никогда не могъ опредѣлить, какого именно сорта преступленіе онъ усматриваетъ въ моемъ писаніи. Я-же твердо помню, что г. предсѣдательствующій каждый разъ опрашивалъ меня о моихъ лѣтахъ, званіи, вѣроисповѣданіи, а также о томъ, женатъ ли я и имѣю-ли дѣтей? На послѣдній вопросъ я всегда неизмѣнно отвѣчалъ: женатъ, но дѣтей не имѣю, и судъ меня въ концѣ концовъ оправдывалъ въ этомъ преступленіи, я говорю -- въ этомъ, такъ какъ въ сущности я никакого иного не совершалъ и, по моему глубокому убѣжденію, всѣ возбужденныя противъ меня обвиненія сводились только къ тому, чтобы мнѣ каждый разъ предлагались одни и тѣ-же формальные вопросы. Наконецъ, послѣдній разъ это обвиненіе меня въ неимѣніи дѣтей совершенно неожиданно для меня кончилось примиреніемъ, ибо самъ обвинитель д-ръ Бернштейнъ, вопреки желаніямъ своего адвоката, призналъ что въ моемъ дѣяніи, въ сущности ничего преступнаго не заключается. Но, кромѣ шутокъ, процессъ г. Бернштейна, возбужденный моимъ постояннымъ обвинителемъ г-номъ Тальбергомъ, заслуживаетъ вниманія. Дѣло началось по обыкновенію довольно торжественно, зала была переполнена публикой, въ числѣ которой было не мало дамъ; предсѣдательствовалъ В. П. Родзянко. Г. Бернштейнъ, почтенный отецъ семейства и, какъ я искренно признаю, оказавшійся дѣйствительно человѣкомъ весьма почтеннымъ (не только потому, что, не смотря на увѣщанія своего адвоката, посмотрѣлъ здраво и благородно на дѣло печати), занялъ мѣсто за столикомъ вмѣстѣ съ г. Тальбергомъ, а я возлѣ рѣшетки, рядомъ съ своимъ защитникомъ.
-- "Обвиняемый, встаньте!"
Я встаю.
-- "Сколько вамъ лѣтъ... женаты-ли и имѣете-ли дѣтей?"