III
Бог, смерть и любовь -- эти величайшие тайны мира -- исследовались и освещались Толстым различным образом в различные периоды его жизни, и, сообразно этим переменам, каждый раз совершенно иначе относились к этим переменам и действующие лица его рассказов.
Начнем с религии. Женщины у Толстого почти всегда верующие. Они держатся простой веры, завещанной им от детства. Даже наиболее свободомыслящая Анна Каренина инстинктивно крестится перед смертью. Иное дело мужчины, т.е. в большинстве случаев -- сам Толстой. Вначале мы встречаемся с детской и отроческой верой Иртеньева. Бог для него есть высший и личный судья его жизни. Его отроческая исповедь исполнена страха, умиления, жажды полнейшего очищения и совершенства: забыв сказать священнику об одном из своих грехов, Иртеньев на другой день, рано утром, тяготится этим упущением до такой степени, что, не найдя священника, торопится исповедоваться в этом грехе какому-то иноку в пустыне. Так же тепло, по-юношески, верует Оленин. Однажды, задумавшись в лесу, "он вспомнил о Боге и о будущей жизни, как не вспоминал этого давно... Он стал молиться Богу и одного только боялся, что умрет, не сделав ничего доброго, хорошего". Наивно относится к Богу и Николай Ростов; он обращается к Богу с самыми обыденными просьбами. На охоте, выжидая волка: "Ну что Тебе стоит, -- говорит он Ему, -- сделать это для меня! Знаю, что Ты велик и что грех Тебя просить об этом; но ради Бога (это особенно мило...), сделай, чтобы на меня вылез матерый..."
В период "Войны и мира", в полной зрелости своего таланта, Толстой с необычайною страстностью, глубиною и вдохновением предавался исследованию вопроса о Божестве. Его мучения и думы пересказаны нам Пьером Безуховым и князем Андреем. Обоим этим людям, как воздуха, недостает личного и единого Бога.
"Как бы счастлив и спокоен я был, -- думал князь Андрей, -- ежели бы мог сказать теперь: Господи, помилуй меня!.. Но кому я скажу это? Или сила неопределенная, непостижимая, к которой я не только не могу обращаться, но которой не могу выразить словами, -- великое все или ничего, -- или это тот Бог, который вот здесь зашит, в этой ладанке, княжной Марьей? Ничего, ничего нет верного, кроме ничтожества всего того, что мне понятно, и величия чего-то непонятного, но важнейшего!" (т. V, с. 453).
-- Ежели я вижу, ясно вижу эту лестницу, которая ведет от растения к человеку, -- говорил Пьер, -- то отчего же я предположу, что эта лестница прерывается со мною, а не ведет дальше и дальше? Я чувствую, что я не только не могу исчезнуть, как ничто не исчезает в мире, но что я всегда буду и всегда был. Я чувствую, что кроме меня, надо мной живут духи, и что в этом мире есть правда.
-- Да, это учение Гердера, -- сказал князь Андрей, -- но не то, душа моя, убедит меня, а жизнь и смерть, вот что убеждает. Убеждает то, что видишь дорогое тебе существо, которое связано с тобой, пред которым ты был виноват и надеялся оправдаться (князь Андрей дрогнул голосом и отвернулся), и вдруг это существо страдает, мучается и перестает быть... Зачем? Не может быть, чтоб не было ответа! И я верю, что он есть... Вот что убеждает, вот что убедило меня, -- сказал князь Андрей.
-- Ну да, ну да, -- говорил Пьер, -- разве не то же самое и я говорю!
-- Нет. Я говорю только, что убеждают в необходимости будущей жизни не доводы, а то, когда идешь в жизни рука об руку с человеком, и вдруг человек этот исчезнет там в нигде, и ты сам останавливаешься перед этою пропастью и заглядываешь туда. И я заглянул...
-- Ну, так что ж! Вы знаете, что есть там и что есть кто -то! Там есть -- будущая жизнь. Кто-то -- Бог... Надо жить, надо любить, надо верить, -- говорил Пьер, -- что живем не только на этом клочке земли, а жили и будем жить вечно там во всем (он указал на небо).