И главное, на что я хочу указать, -- ничего актерского в этих речах не было. Язык Спасовича ярок, но прост, и никаких мелодраматических приемов у него нет. В самых трогательных местах он робел, а не декламировал. Плевако -- византиец и ритор по природе, но и он поднимает интонацию лишь в самые сильные моменты речи, как делал это и Урусов. И оба эти оратора увлекали аудиторию не внешними приемами, а внутренней прелестью своего дарования.
Но о большинстве тех чудесных пришельцев в наше сословие теперь приходится сказать: "Иных уж нет, а те далече..." Дождемся ли мы нового прилива таких же крупных умственных и художественных сил?
Дело в том, что, как я уже говорил, поприще наше скользкое. Слепая масса публики, правда, торопеет перед адвокатами и в случае беды легко отдается им в руки, веруя в их могущество. Но все развитое общество невольно держит их в подозрении. Я имел случай сближаться с лучшими и замечательнейшими деятелями нашего времени в области искусства и мысли. Я пользовался их симпатиями, почти дружбой. И что же? Я всегда чувствовал, что звание "адвокат" мне как бы извинялось. Конечно, я никогда не оправдывался, сознавая, что если бы поднялся спор, то я сумел бы отстоять свое достоинство. И все-таки не обошлось без некоторых недоразумений. Но я и тут не уступил. Время их сгладило...
Вот как трудно покорять истинное "общественное мнение" в пользу адвокатуры!
После этого вы легко поймете, как досадно и обидно наблюдать все, что появилось вдруг на смену трудным, но поистине блестящим начинаниям нашей адвокатуры в последнее время.
Все, от чего следовало бы очищать наше сословие, как от вреднейших плевел, мешающих его нравственному росту и авторитету, расплодилось с поразительной силой. Сформировалась крепкая школа рекламы и актерского пустозвонства.
Нужно ли объяснять, что реклама есть лавочный, торгашеский прием, совершенно несовместимый с какой бы то ни было умственною деятельностью, претендующей на общественное уважение и доверие... И вот в уголовной адвокатуре, т.е. в учреждении, которое даже при лучших намерениях его представителей все-таки подозревалось обществом a priori в своекорыстии и продажности, реклама пустила такие глубокие корни и дала такие пышные плоды, что нет уже силы, которая истребила бы эту растительность. Если реклама вообще довольно быстро дает осязательные практические результаты, то как же винить начинающую молодежь за то, что она ради скорейшего заработка и славы по уголовным делам прибегает к мудрым приемам, созданным старшими, и добивается прежде всего помещения своего имени в газетных листках? В последние годы я сделался случайным читателем этих листков и теперь только узнал, как широко, с какою постыдной и жалкой страстью разрастается эта реклама.
Я увидел, что множество неведомых защитников то и дело про-печатываются в газетах, с их именами и отчествами и с упоминанием о произнесенных ими "блестящих и горячих речах".
Эти два эпитета раздаются столь щедро, что получается впечатление, будто происходит необычайный наплыв гениев в наше сословие... Но я-то, достаточно посидевший на своем веку возле всякого рода известностей, очень хорошо понимаю значение этих двух терминов: "блестящая" речь -- значит, старался говорить для публики, а не для судей; "горячая" речь -- значит, хорошенько не понял дела и не сумел его объяснить, а рассчитывал взять притворным волнением и поддельным чувством. А в общем произносил шаблонные фразы, знакомые каждому из учебников и плохих романов.
Таким образом, новейшая школа имеет три заповеди: первая -- "реклама", вторая -- "пафос" как подделка чувства и третья -- "общие места" как замена ума... И больше -- ровно ничего не требуется.