Николай (перебивает). Врешь, я в партийном комитете не один раз был! Даже ставил вопрос о мастерских и организации колхоза на пленуме райкома. Вы признали мои предложения ребяческой фантазией, а теперь, когда эта фантазия осуществляется в жизнь, вы хотите сказать, что это сделано вами. Это подло!
Капустин. Ты не волнуйся, не волнуйся, хладнокровней... Ты говоришь, что был в райкоме и ставил вопрос о мастерских и об организации колхоза, но мы тебя, вероятно, не поняли, вероятно, были заняты более важным делом. Так ты, так сказать, мог зайти ко мне на квартиру и потолковать со мной по душам.
Николай. На квартиру я к тебе не ходил и не пойду.
Капустин. Почему? Я тебе, кажется, плохого ничего не сделал?
Николай. Я знаю, кто ты. Ты до семнадцатого года торговал в своем собственном магазине, после семнадцатого по двадцатый был старостой церковным, а теперь одел волчью шкуру, прикрыл ее партийным билетом. Обманываешь партию. Помогаешь кулакам подрывать авторитет советской власти. Помогаешь им эксплоатировать бедноту. Ты умышленно извращаешь политику партии с корыстной целью -- набить себе карманы трудовыми грошами.
Капустин (встает, резко перебивает). Замолчи, мальчишка! Не забывай, с кем имеешь дело! Я тебя в тюрьме сгною! Тебе со мной тягаться трудно!
Николай (хладнокровно). Не пугай, Капустин, я не из пугливых. (За сценой слышна приближающаяся игра гармошки.)
Капустин (тихо). Коля, в последний раз... согласен. Давай помиримся...
Николай. Катись ты ко всем чертям... (Идет к двери амбара.)
Капустин (смотрит ему вслед). Ладно, коли так... Припомнишь ты меня... (Уходит.)