Пирсъ почти не разговаривалъ со мною во время нашей печальной прогулки. Когда мы остановились, чтобы въ послѣдній разъ взглянуть на долину, освѣщенную заходящимъ солнцемъ, которое позолотило своими лучами верхушки холмовъ и окрасило въ пурпуровый цвѣтъ зеленую долину, то я замѣтила, что Пирсъ былъ смертельно блѣденъ. Онъ долго стоялъ и смотрѣлъ внизъ, не говоря ни слова, потомъ вдругъ сѣлъ на камень и, закрывъ лицо руками, зарыдалъ какъ дитя.
Мнѣ стало такъ жалко Пирса и всѣхъ тѣхъ людей, которыхъ я видѣла, что я тоже начала плакать, но тутъ мнѣ пришло въ голову, что Пирсъ вспомнитъ о моемъ присутствіи и будетъ недоволенъ, что я видѣла его слезы. Вѣдь мальчики не любятъ, чтобы дѣвочки видѣли ихъ плачущими! Они, вѣдь, всегда говорятъ, что дѣвочки -- плаксы и смѣются надъ ихъ плаксивостью. Мнѣ такъ не хотѣлось доставлять Пирсу хоть бы малѣйшую непріятность, что я рѣшила спуститься потихоньку внизъ къ рѣкѣ и сдѣлать видъ, что я ничего не замѣчаю.
Я начала собирать цвѣты на берегу рѣки и когда, спустя нѣкоторое время, я рискнула взглянуть назадъ, то увидѣла, что Пирсъ всталъ и высматриваетъ меня. Я окликнула его.
-- Ахъ, Джіанетта!-- воскликнулъ онъ.-- Мнѣ совѣстно, что я повелъ васъ туда! Чего только вы не насмотрѣлись!
-- Я рада, что видѣла все это, -- возразила я.-- Вамъ нечего сожалѣть объ этомъ. А теперь покажите мнѣ дорогу и я побѣгу домой.
Хотя онъ и не вспоминалъ обо мнѣ весь день, занятый своими мыслями, но теперь сталъ заботливо помогать мнѣ взбираться по камнямъ въ трудныхъ мѣстахъ. Мы шли очень быстро, ни разу не отдыхая, и я очень обрадовалась, когда, наконецъ, послѣ долгихъ странствованій, онъ показалъ мнѣ внизу, у подножія холма, домъ моего отца; мнѣ оставалось только спуститься по тропинкѣ, чтобы очутиться тамъ. Пирсъ хотѣлъ проводить меня до самыхъ дверей дома, но я не позволила. Ему предстоялъ еще длинный путь домой, а онъ и такъ очень усталъ послѣ своихъ странствованій. Притомъ же я опасалась, что мой отецъ неласково встрѣтитъ его. Я вдругъ поняла, что вела себя совсѣмъ не такъ, какъ слѣдуетъ, и рѣшительно не знала какъ оправдаться передъ отцомъ. Я знала только одно, что я ни за что не позволила бы бранить Пирса.
Я тихо шла, опустивъ голову, по аллеѣ, ведущей къ дверямъ дома, чувствуя себя страшно виноватой и не зная, какъ я буду говорить съ отцомъ. Вдругъ я увидѣла отца передъ собой. Достаточно было одного взгляда на его лицо, чтобы понять, что онъ былъ очень разгнѣванъ. Я остановилась въ нѣсколькихъ шагахъ отъ него и проговорила умоляющимъ голосомъ:
-- О, отецъ! не бей меня! Я знаю, я виновата. Дядя прибилъ бы меня за это очень сильно, но ты не такой, какъ онъ! Я разскажу тебѣ все, что я видѣла и что узнала. Отецъ, я убѣдилась, что Пирсъ хорошій, очень хорошій мальчикъ!
По лицу отца пробѣжала точно судорога, но взглядъ его смягчился.
-- Хорошій мальчикъ!-- воскликнулъ онъ.-- Уводитъ тебя безъ спросу, неизвѣстно куда, на цѣлый день и заставляетъ прогуливаться съ нимъ по его любимымъ трущобамъ.