– Подойди и раздвинь ее, там есть шнурок, – попросил Колин.
Мэри приблизилась к камину и потянула вниз витой шнурок с кистью. Занавеска раздвинулась. За ней оказался портрет очень красивой женщины со светлыми волосами, перехваченными голубой лентой. Женщина была совсем молодой, весело улыбалась, а серые глаза ее были точь-в-точь такими же, как у Колина.
– Это моя мама, – обиженно произнес мальчик. – И зачем ей только понадобилось умирать? – с досадой продолжал он. – Когда я об этом думаю, я начинаю ее ненавидеть.
– Странно, – пожала плечами Мэри.
– Ничего странного, – еще сварливей, чем прежде, проговорил Колин. – Если бы она родила меня и не умерла, я, наверное, не стал бы таким больным и не умер бы, прежде чем вырасту. И папа меня бы любил. И спина не болела бы. Ну ладно! – с досадой махнул он рукой. – Задерни картину обратно!
Мэри дернула за шнурок. Портрет скрылся за складками шелка, а она снова села на табуретку возле постели Колина.
– Твоя мама была, конечно, гораздо красивей, чем ты, – тут же поделилась она впечатлением с мальчиком, – но глаза у вас очень похожи. И еще я не понимаю, зачем ты ее прячешь за занавеской?
Колин покраснел и заерзал от смущения на постели.
– Мне… я… не люблю, когда она на меня смотрит, – запинаясь, пробормотал он. – Мне всегда грустно, а она улыбается. И вообще… – упрямо поджал он губы. – Это моя мама. Моя! Не хочу, чтобы любой мог глядеть на нее!
Некоторое время они просидели молча. Потом Мэри вдруг с опаской спросила: