— Почему же он стал рыжим? — нерешительно проговорил он, поправляя очки.
— Да в песке, должно быть, или в этой красной глине копался…
Солнце садилось, становилось холодно. Лукин нарубил веток кустарника, исцарапав руки о его колючки, зажег костер. Кустарник горел плохо, только дымил, и ужин разогревался на примусе. Плутон ужинал вместе с ними, восседая на колене у Кедрова. Обернувшись на закат, Малютин поднял руку и, показывая на яркую звезду, загоревшуюся на закатном небе, сказал:
— Земля!
Перед ними возвышалась огромная статуя, крылатая и загадочная.
И каждый посмотрел на сверкавшую влажным блеском звезду, каждый вспомнил то, самое близкое, что олицетворяло для него родную Землю.
В сгустившихся сумерках они сидели на голом поле чужой планеты вокруг потухшего костра и тихо разговаривали.
К ночи стало так холодно, что спать пришлось в меховых мешках. Лукин, в меховой курке в унтах, остался на вахте. Странная была ночь. Тишина была полная. Планета казалась мертвой. Над головой взошли знакомые созвездия, но среди них, навстречу друг другу, плыли две маленькие луны. Над горизонтом ясным белым светом сверкала Земля. К утру поле покрылось инеем. Стоял настоящие мороз.