Но вот, преодолев свой "ветхий завет", родную ему мудрость и красоту эллинизма, поэт во власти уже чисто христианской грезы. Античный эрос, связующий воедину все, казалось бы, расчлененные части мироздания, превращается в учение о любви, той любви, что по слову Петрарки, "от выси в высь и от мыслей к мыслям"вела его поэтические мечты25.
Да, от зазывания Бога Диониса, от античной эротики к христианской любви, к fin amor, воспетыми трубадурами Прованса, этими учениками схоластиков и проповедников альбигойских изводов манихейства26. От них научились итальянцы своему "сладостному новому стилю" и изображением лучших из них оплел Данте точно венком мистических цветов и Рай, и Чистилище, и Ад, и Вергилия, и Беатриче. Любовь -- связующее начало. Любовью преодолевается трагедия. Только любовью создается общение. И тут опять от реальности к высшей реальности, от любви как бы келейной, личной, любви плотской и влюбленности, дальше и шире, через дружбу, любовь к ближнему, к отечеству, народу, "любовь к дальнему"27, и к вещам и призракам; и так до высшего, на этот раз уже вновь в сопряженности "келейного" и "соборного" начал, до мистической любви к Богу. Любовь -- одна, ибо единое сердце страждет ее "Алканьем" и радуется сладостью ее. Венера или Мадонна? -- мучился Достоевский. Плотская или эгоистическая любовь или любовь -- к ближнему? -- терзал себя Лев Толстой и как бы углублял между ними ров, становившийся пропастью, потому что все более и до изуверства в "Крейцеровой сонате" унижал любовь к женщине. Но мирит обе любви прозрачная влюбленность, эта fin amor схоластиков и трубадуров; через нее уже, как сквозь распахнувшиеся врата, уготован вход в чертог благости, т. е. путь, ведущий ко всем духовным видам любви. Владимир Соловьев с такой отчетливой проникновенностью уже выразил эту сердечную связь любовных алканий в "Трех свиданиях":
Все видел я, и все одно лишь было:
Один лишь образ женской красоты!
Безмерное в его размер входило...
Передо мной, во мне -- одна лишь Ты.
Так явилось уже раньше русскому сознанью некая теория, вышедшая не из "математической" головы, а из просветленного сердца поэта. Вот этот завет Владимира Соловьева взлелеял Вячеслав Иванов.
Его сборники: "Эрос" (1907), "Corardens" (2 т. 1911-1912), "Нежная тайна" (1912) -- любовная поэзия еще небывалой в русской литературе углубленности. И не довольствуясь своей собственной любовной лирикой, он еще переводил Петрарку и Новалиса, точно рассевая вокруг себя цветы любовных мистических дум в этот черствый век, когда, дойдя до последней черты сердечной огрубелости, каждодневная литература стала проповедовать, что любовь -- это проблема пола. Нет. Должна воссиять любовь; должно прозвучать все ее ликующее и победное песнопение от реальности к высшей реальности, от плотской страсти до одухотворенной влюбленности! Это ожидание выразил Вячеслав Иванов в таких строках:
Немеет жизнь, затаена однажды,
И смутный луг,