Эти строфы названы "Мой дом"1. Его экстаз по ночам "на башне", и позже в Москве -- проникновение, достигающее высших степеней мистического созерцания.
Отсюда, не переставая, излучается из этого человека творческий пафос. И заражал, питал, зазывал в горние пространства не только всю плеяду окружавших его начинающих поэтов, но старших, своих сверстников -- Брюсова и Сологуба, даже Мережковского. Тянуло к нему, потому что и ласкала, и дразнила его дружба.
Зато вот почему понять Вячеслава Иванова только через посредство его стихов невозможно. Вместе с Гёте -- а по-видимому через Гёте, как сквозь очистительный пламень, прошло его раннее ученичество поэта -- Вячеслав Иванов часто говорил, что лучшие стихи всегда "по поводу". Повод может быть внешний, т. е. встреча или пережитое, либо внутренний: ярко мелькнувшее прозрение, взволнованность чувств пробужденных. Животворит и тот, и другой. Ведь вообще лирика -- самое прекрасное и жизненное достижение живой души. За ней притаился, однако, еще некий другой, невысказанный, "внутренний поэт". Это выражение принадлежит Н. В. Недоброву2, одному особенно близкому Вячеславу Иванову молодому, мало печатавшемуся и теперь уже скончавшемуся поэту, глубоко вдумывавшемуся в тайны поэзии. "Внутренний поэт", -- Вячеслав Иванов, -- целое миропонимание, и его-то всего важнее выяснить, а стихи, как звезды, вспыхивают, чтобы заблистать, отделившись от некой постоянной, длительной и основной прозрачности его гения.
Так не сказался весь Петрарка в своей лирике, не говоря уже о Данте. А Данте еще охватила потребность стать самому своим толкователем. Отсюда проза в "Vita nuova". Чтобы проникнуть в сущность поэта Вячеслава Иванова через посредство его стихов, нужны были бы обстоятельные схолии для его трудных, потому что они не могли распрощаться с внутренней тайной, стихотворений.
Вот эти две строфы, может быть, введут в чарующую богатость его долгих, молитвенно-жертвенных ночных бдений:
Пустынно и сладко, и жутко в ночи,
Свирельная нота, неотступно одна --
Плачет в далях далеких... Заунывно звучи,
Запредельная флейта, голос темного дна!
То ночь ли томится, или шепчет кровь