Знай: брачного твой дух не выковал звена
С душой вселенскою, в чьем лоне времена17.
Если дано ему, устремится он тогда к высшей реальности и превзойдет стезю посвящения, не только для дела этой здешней юдоли, но и вечности.
Такова основа миросозерцания этого ученого-эллиниста, для которого христианство -- прежде всего религия "страдающего бога". А стало быть, Ветхий Завет -- не только Библия, но и мистерии эллинов. Уже Владимир Соловьев -- переводчик Платона, назвал античную философию Ветхим Заветом. Учение о Слове Божием предчувствовали и прозрели еще косневшие в язычестве ученики Платона. Вячеслава Иванова влекла к себе неразгаданная тайна того еще языческого страдающего бога Диониса, и отсюда ученое исследование о его культе, тоже как христианство, пришедшем с Востока, тоже как христианство, сочетавшем воедину жертву и Бога своего, культ искупления через страдания бога. И оттого, как поэт, грезил он менадами, "Бога-Вакха зазывал"18, и экстазом бурного и буйного дионисийского действа горело воображение. Тут, казалось, разрешение противоречия между келейностью и соборностью. Совершающие келейно в тиши ночной, в тайне капищ, закрытых для непосвященного, как бы вырываются из уединения и зовут в неудержимом порыве весь народ на соборное служение, и приобщается тогда народ, и тут, конечно, главное, тут высшее достижение и высшая жертва.
Опять от реальности к высшей реальности, т. е. от фактов, которые устанавливает история человечества, к вечным истинам и вечной совершеннейшей тайне христианства. Разве не предопределение Божие вело человечество через все прежние стадии религиозного сознания к вере в Истинного Бога?
Непроницаемой тайной облечено учение о жертве Христовой. Как понять жертву во Христе? Ведь это не только аскетизм и бичевание плоти. Каждый новый факт жизни человечества, каждая реальность, воспринимаемая или осуществленная человечеством в пространстве и во времени, представляется Вячеславу Иванову жертвой во имя высшей реальности. Оттого вместе с Браунингом и с ученым Фрезером19, построившим на нем целую воображаемую религию, влекло к себе поэта предание о том жреце, капище которого еще в развалинах уцелело около Рима в Неми, где каждый новый жрец убивал в ратоборстве своего предшественника и сам погибал от руки того, кто окажется сильнее20, был, как выразился Браунинг, "убийцей, умертвившим убийцу, чтобы самим быть умерщвленным". Не такова ли судьба всякой личности, отдавшейся какой-либо теории и ставшей ее жрецом и одновременно жертвой? Но не такова ли судьба народов, осуществлявших теории, либо падают они жертвой новых, сменяющих старые теории, и нет пощады, а именно так, как сказано в стихах о "Кочевниках красоты":
Топчи их рай, Аттила, --
И новью пустоты
Взойдут твои светила,
Твоих степей цветы!21