Впустив в шатер двух друзей своих, Рингильда, щеки которой горели как в огне, приложила палец ко рту и указала на лежащего в беспамятстве больного, желая этим знаком дать понять своим друзьям, чтобы они не разбудили его.
Все трое вышли из шатра и сели за скамейку близь него.
Отец Хрисанф спросил Рингильду:
— Странно, как я мог так ошибиться! Видно, я еще дурной лекарь. Я был уверен, что застану нашего больного в полном сознании.
Рингильда смутилась, покраснела больше прежнего и ничего не отвечала монаху.
Альберт также смотрел на сестру с удивлением.
— Что с тобою? — спросил старец молодую девушку.
— Ничего!
Она боролась с собой, потому что никогда в жизни не говорила неправды отцу Хрисанфу, а между тем, теперь она ни с кем не хотела поделиться своим счастием, своей тайной и, подумав еще немного о том, что ему ответить, она сказала:
— Наш больной приходил в память в твое отсутствие и говорил со мною. Я боюсь, не я ли виновата, что он лежит опять без памяти! Не слишком ли много я с ним говорила?