-- Было-то что?-- Власьевна оторвалась отъ самовара, выпрямилась и остановила на мнѣ злые глаза, точно я былъ виновникомъ того, что было.
-- Подъ сюда! Гляди!..
Мы пошли въ пустую учительскую квартиру.
-- Видишь это? вотъ это?.. Вотъ... Вотъ...-- Старуха водила заскорузлымъ пальцемъ по отбитымъ угламъ печи.
-- Все вѣдь пули! Они разбойники перестрѣлъ сдѣлали. Встали трое вонъ тамъ, за плетнемъ, и давай изъ ружьевъ палить!..
Я отвелъ гардину и сквозь лучисто продырявленныя стекла взглянулъ на плетень. До плетня было саженъ пятнадцать. За плетнемъ торчали голыя верхушки чахлаго садика, а за нимъ выше смѣялось пасхальной радостью весеннее небо, всепрощающее, мирное, широко раскинувшее свои любовныя объятья.
Власьевна продолжала тыкать пальцемъ въ огнестрѣльныя раны квартиры. Я ходилъ за ней съ смутнымъ чувствомъ боязни и скорби. Такъ бываетъ, когда водятъ васъ по жилью недавно умершаго близкаго человѣка и говорятъ: "вотъ здѣсь покойничекъ сиживалъ за работой, здѣсь спалъ, обѣдалъ... а на этомъ мѣстѣ -- преставился"...
-- Разскажи,-- просилъ я послѣ молчанія.
-- Въ Страшную середу дѣло это было. Пришли мы съ барышней отъ вечерни. Самоваръ я поставила... Марья-то Васильевна за книжку ухватилась. Пошла я въ чуланъ за вареньемъ... груздочки у меня тамъ были,-- весь постъ берегла,-- думала, наложу тарелочку... Слышу-послышу, стучатъ. Вышла въ сѣнцы: "кто тамъ?"
-- Отпирай,-- слышь,-- карга!