Когда, вследствие запрещения, оказалось невозможным продолжать спор в том полемическом тоне, какой он принял с самого начала, Пушкин перешел к мысли возобновить его в более спокойной, объективной форме руководящих статей и трактатов, которые могли бы найти уже безопасный приют в той же "Литературной Газете" и сообщить ей общественно-политический оттенок. На душе его лежало: -- с одной стороны, объяснить роль либеральной, прогрессивной, патриотической аристократии в государствах, которые ею обладают, а с другой -- открыть в современной литературе эру разработки политических вопросов, как некогда сделал это Карамзин для своей эпохи в своем журнале "Вестник Европы" (1802 -- 1803 г.г.). Пушкин принялся набрасывать программы и конспекты для статей с направлением,-- но покуда намечал он существенные черты и ходы будущей своей работы, сама "Литературная Газета" была приостановлена. Поводом к этой мере послужило несколько переводных стишков из воззвания Казимира Делавиня к бойцам июльского переворота, тогда прогремевшего во Франции и попавших в газету совершенно случайно, как дополнение печатной страницы, и при том всего более за свою форму, так как сочувствие к историческому факту, который упоминался в стихах -- ни Дельвиг и никто из литераторов не могли питать по той простой причине, которую разделяли со всем нашим обществом того времени: они не имели вовсе никакого мнения о нем. Распоряжение это однако же сопровождалось печальными последствиями для Дельвига. Он призван был к ответу генералом Бенкендорфом, и при этом вытерпел такую бурю подозрений, угроз и оскорблений, что она потрясла физический и нравственный его организм. Он заперся в своем доме, завел карты, дотоле не виденные в нем, никуда не показывался и никого не принимал, кроме своих близких. Под действием такого образа жизни и глубоко-почувствованного огорчения можно было опасаться что первая серьезная болезнь унесет все его силы. Так и случилось -- болезнь не заставила себя ждать и быстро свела его в могилу (14 января 1830 г.). "Литературная Газета", однако же, после довольно долгого перерыва явилась опять на свет, под редакцией известного тогда составителя бесцветных "обозрений Русской Словесности" для альманахов -- Ореста Сомова, и в руках его продолжала еще существовать некоторое время, никем уже более не тревожимая, но и никому ненужная. Пушкин отложил в сторону все планы статей для журнала, перестал думать о них, и наконец, позабыл вовсе об их существовании...

Но они стоят того, чтобы вывести их из забвения, на которое были обречены. Как еще ни бессвязны, ни сжаты и лаконичны все эти проекты неосуществленного труда, потребовавшие от нас объяснений гораздо более пространных, чем они сами; как ни кажутся с первого вида многие из тезисов, тут приведенных, резко парадоксальными и неумеренно-горячими по выражению (недостатки, которые вероятно были бы сглажены или обойдены при обработке их), -- но в своей совокупности эти программы автора представляют довольно ясно и отчетливо существенные черты и коренные основания полной политической теории, законченного учения, цельного исторического созерцания. Оно нажито было Пушкиным долгими размышлениями о способе выяснить себе современное ему положение общества, найти точку отправления для своей мысли, и всего более созрело в беседах с людьми, занимавшимися теми же поисками за отчетливым определением своей эпохи в прошлое царствование. Вот, почему теория Пушкина, как она созидается из сложения и восстановления всех отрывков, оставшихся после нее, имеет двоякое значение: во-первых, как верное отражение весьма любопытной и важной стороны Александровской эпохи, которой Пушкин был верным представителем, и во-вторых, как документ, далеко не лишенный интереса для занимающихся историей идей, которые в разное время посещали умы нашего образованного общества. Между прочим, мы убеждены, что известный, глубоко сочувственный, почти восторженный отзыв Мицкевича о "политическом" смысле Пушкина возник преимущественно из знакомства с основными чертами этой самой теории, которая уже давно народилась и созревала в голове ее автора. Приводим, по порядку, первый образчик Пушкинских программ:

"Что такое потомственное дворянство? -- Сословие народа высшее, т.е. награжденное большими преимуществами касательно собственности и частной свободы. -- Кем? -- Народом, или его представителями. -- С какою целью? -- С целью иметь мощных защитников (народа), или близких и непосредственных к властям представителей. -- Какие люди составляют сие сословие? -- Люди, которые имеют время заниматься чужими делами. -- Кто сии люди? -- Отменные по своему богатству или образу жизни. -- Почему так? -- Богатство доставляет способ не трудиться, а быть всегда готову по первому призыву du souverain. Образ жизни, т.е. не ремесленный или земледельческий, ибо все сие налагает на работника или земледельца различные узы.-- Почему так? -- Земледелец зависит от земли, им обработанной, и более всех неволен; ремесленник -- от числа требователей торговых, от мастеров и покупателей. -- Нужно ли для дворянства приуготовительное воспитание? -- Нужно. -- Чему учится дворянство? -- Независимости, храбрости, благородству, чести вообще. -- Не суть ли сии качества природные? -- Так, но образ жизни может их развить, усилить или задушить. -- Нужны ли они в народе, также, как, например, трудолюбие? - Нужны, и дворянство -- la sauve-garde трудолюбивого класса, которому некогда развивать сии качества".

К этим, едва намеченным мыслям и во многих местах не вполне дописанным фразам есть еще у Пушкина дополнение, которое может служить им и комментарием. Оно состоит также из вопросов и ответов:

"Что составляет дворянство в республике? -- Богатые люди, которыми народ кормится.-- А в государстве? -- Военные люди, которые составляют войско государево. -- Чем кончается (погибает) дворянство в республике? -- Аристократией прав. -- А в государстве? -- Рабством народа. А=В".

Как ни лаконичны по своей форме все эти заметки, но, повторяем, смысл их кажется нам вполне ясным. Не видя возможности для крепостного тогда народа, ни способности в нем -- самому заботиться о своей участи, и возлагая на дворянство историческую миссию служить ему опорой и защитой -- Пушкин ставит и необходимые условия для подобной деятельности. Она "кончается" -- говорит он -- а с ней и государственное значение сословия, если оптиматы в республиканских обществах соберутся в одну эгоистическую замкнутую касту ("аристократия прав"), или когда при других формах правления благосостояние и влияние дворянства будет созидаться -- независимо или даже в противоположность процветанию всего народа.

Естественно, что придавая такое народовоспитательное и политическое значение потомственному независимому дворянству в государстве, Пушкин должен был считать все факты и явления русской истории, помешавшие развитию у нас боярского института и не позволившие ему исполнить свое историческое призвание -- фактами и явлениями в высшей степени печальными. Так, он сожалел об отмене местничества и уничтожении разрядов, что, по его мнению, произошло совсем не из видов настоятельной, государственной потребности, а из домогательства и соперничества мелких дворянских родов, завистливо смотревших на привилегии старших своих собратий, да и тут еще Пушкин не признавал "соборный приговор" при царе Феодоре окончательным устранением местничества. Оно еще довольно долго существовало, по его мнению, и после того, и все разрядные списки, хотя и сожженные официально, управляли еще деловым русским миром и жили всецело в памяти людей, вплоть до Петра I, окончательно похоронившего их табелью о рангах. В этом смысле, личность Петра I, создавшего такую полную систему подчинения всех свободных людей, всякого чина и звания, одной безответной службе государству, где они и сравнялись -- являлась Пушкину, как личность, по преимуществу, революционная, и порядок, ею водворенный на Руси, революционным. "Пора кончить революцию в России!" -- восклицает он в разных местах своей переписки с друзьями, а кончить ее иначе нельзя, по его воззрению, как созданием в лице имущественно и политически самостоятельного дворянства -- сильного оплота против озлобленного класса выходцев из народа с одной стороны, и помещичьей наклонности -- придерживаться азиатских порядков существования и в них искать своего спасения -- с другой. Обе эти тенденции представляли для него совершенно одинаковые величины: А=В, -- употребляем его формулу. "Наследственные преимущества -- говорил он -- высших классов общества суть условия их независимости. В противном случае, классы эти становятся наемниками и несут их обязанности".

Как еще ни благоговел Пушкин перед цивилизаторской деятельностью Петра I, но некоторые из его внутренних по государству распорядков имели силу возбуждать в нем горькое чувство сомнения, что отразилось и в предварительных очерках истории Петра I, за которую он принялся в 1832 году, -- но об этом скажем подробнее ниже. Покамест он смотрел на Петра единственно как на безжалостного истребителя единственного сословия, которое еще могло умерять его порывы и увлечения. Он называл его соединением Робеспьера и Наполеона, -- в одном лице воплощением всей революции.

"Вот уже 150 лет,-- восклицал он,-- что "Табель о рангах" сметает дворянство в одну кучу (que la "Табель о рангах" balaye la noblesse), a затем уничтожение майоратства хитростным (плутовским, употребляя его термин) образом при Анне Ивановне и довершило падение передового класса, начатое "Табелью". -- Что из этого следует,-- прибавлял Пушкин:-- восшествие Екатерины II, 14 декабря и т.д." Пушкин до того сроднился со своим представлением о революционном характере многих мероприятий Петра и других, за ним последовавших, в том же духе, что рассказывает сам в "Записках" своих, как однажды и гораздо позднее описываемой эпохи посетив однажды покойного великого князя Михаила Павловича, сказал ему в глаза на расставании: -- Je connais bien votre famille. Les R* -- ont été de tout temps révolutionnaires". "Спасибо, -- отвечал шутя великий князь, -- что наградил новым качеством: нам его недоставало".

В том же порядке идей и под влиянием тех же представлений шли у Пушкина и исторические исследования допетровской старины, ближайшим поводом к которым было появление "Истории русского народа", Полевого. В другом месте (см. "Материалы для биографии Пушкина", 1855 года) указаны были образцы этих набегов на русскую историю, под руководством предвзятой мысли и априористического метода заниматься ее вопросами, который, как видно и из предшествующих выписок, вошел у него в обычай; этим Пушкин опять связывался с Александровской эпохой, не знавшей другого метода исследования. "История" Полевого, вдобавок, открывала еще к нему и широкую дорогу, будучи сама собранием догадок, более или менее спорных, и попыткой отыскать ключ к уразумению летописных русских данных в трудах западных писателей, объяснявших летописи других народов. Особенно первые тома этой "Истории" представляли массу фальшивых аналогий между фактами западного происхождения и явлениями русского мира, которых сводить вместе было любимым упражнением автора. При кропотливости университетской официальной исторической науки, которая заменила торжественность и самоуверенность прежней Карамзинской школы перечетом летописных сказаний и повторением буквального их смысла, не заботясь о своеобразной племенной народной жизни, за ними скрывавшейся,-- "История" Полевого должна была показаться дерзостью. Составитель ее, однако же, предчувствовал, как теперь уже почти всеми признано, некоторые из задач будущего русского историка, но для обработки их ему недоставало научной подготовки и первых необходимых сведений об особенностях славянской культуры, об идеях и представлениях, управлявших славянским миром и определивших его судьбу и развитие. Иначе и быть не могло: важнейшие исследования, осветившие и выдвинувшие на первый план все эти вопросы явились гораздо позднее. Весьма понятно, что присяжные ученые отнеслись к труду Полевого в резких статьях своих со злобой и презрением напрасно потревоженных людей, но гораздо труднее понять -- почему вознегодовали на него дилетанты исторической науки, которых тогда было много в обществе, и которые не менее критикуемого автора обладали произвольными взглядами на прошлое Руси, почерпнутыми отовсюду, кроме изучения предмета. Тайна объясняется тем, что построение гипотез всегда у них имело в виду коронование русской истории самыми дорогими (ив сущности вовсе ненужными) венцами, а у Полевого сопровождалось скептическими замашками... Фантазия с отрицающим характером казалась уже нестерпимой. Пушкин тоже восстал против нее.