О предке Пушкина:
"Гаврило Пушкин est un de mes ancêtres; je l'ai peint tel que je l'ai trouvé dans l'histoire et dans les papiers de ma famille. Il a eu de grands talents. Homme de guerre, homme de cour -- c'est lui et Плещеев qui ont assuré le succès de Самозванец par une audace inouie".
Объяснения издателя.
Эти места из писем Пушкина на французском языке о своей трагедии "Борис Годунов" (и из перевода их на русский язык издателем) заключают суждения поэта об исторической трагедии вообще. В правилах о цензуре (статья 10-я) выражено: ..."Всякое общее описание или сведение касательно истории, географии и статистики России дозволяется цензурою, если только изложено с приличием и без нарушения общих цензурных правил." Письма Пушкина не противоречат предписанию закона, и потеря их была бы значительным пробелом в истории трагедии "Борис Годунов". Уже известно глубокое уважение Пушкина к Карамзину. В описании Шуйского он следует во всем указаниям историка, справедливо назвавшего гонителя фамилии Романовых хитрым царедворцем, захватившим престол, который не ему следовало занять. В характеристике Димитрия Самозванца Пушкин дозволяет себе сделать сравнение с королем Генрихом IV, но только в одном отношении легкости, хвастливости и войнолюбивости. Что касается до Марины Мнишек, то коварное честолюбие ее очерчено ярко Пушкиным, и кажется, нет причины щадить эту женщину, образец западной и польской цивилизации, произведшей подобное существо. Все остальное -- беглые исторические очерки, а потом рассуждение о законах трагедии, которые Пушкин полагал только в истине характеров, все прочее считая второстепенным, вот почему и сказал в виду классиков и романтиков, воевавших тогда между собою на бумаге: "Si je me mêlai de faire une préface(K "Борису Годунову"), je ferais du scandale" {Фраза, тоже предложенная к исключению г. цензором.}, что переведено у издателя: "Если бы я вздумал написать предисловие (к "Борису Годунову"), не обошлось бы без шума". Во всех этих письмах могут подлежать исключению разве два слова для ослабления мысли, в сущности безвредной, именно при описании Димитрия в период: "Димитрий с тем великодушием ветренности, которая отличала этого любезного пройдоху..." Можно было бы выбросить слова: "любезного" и "великодушием".
(Издателю сочинений Пушкина не удалось однако ж пожертвованием двух эпитетов в определении личности Димитрия провести заметку о нем поэта вполне. Из печатного текста писем мы видим, что место, где находилось сравнение Димитрия с Генрихом IV, и где упоминалось имя Ксении, все-таки исключено из издания. В замен, объяснения издателя помогли пройти в печать бойким характеристикам личностей Шуйского, Марины Мнишек, Гаврилы Пушкина. Вместе с ними дозволены к обнародованию и все отрывочные фразы писем, начиная с заметки Грибоедова об Иове и кончая теми, которые видимо испугали цензора только словами, в них заключавшимися: plaisanteries, indécences, scandale. Впрочем мы знаем по черновым оригиналам этих самих писем, с которыми публика ознакомилась недавно на Пушкинской выставке, что несколько фраз и незначительных заметок исключено было из них самим издателем, и по весьма понятным причинам. Как бы подействовала, например, на подозрительного судью добавочная фраза Пушкина к замечанию, что надо понимать намеки его трагедии, подобному тому, как это было необходимостью для "наших домашних безделушек Киева и Каменки" (comme dans nos sousoeuvres de Kiow et de Kamenka), или место, следовавшее за фразой: "Грибоедов не доволен был Иовом: И -- справедливо. Патриарх был очень умным человеком, а я, по рассеянности, сделал из него простака ("Le patriarche, il est vrai, était un homme de beaucoup d'esprit, j'en ai fait un sot par distraction"). В то подозрительное и суровое время для печати они могли бы повлечь запрещение писем Пушкина о "Борисе Годунове" целиком, как произведений сомнительного духа и настроения. А письма эти, конечно, стоили сохранения: это драгоценный пример того, как история и ее главные лица отражаются в уме гениального художника.
III.
Приговоры г. цензора
На стр. 104 (по рукописи), к исключению Пушкинского размышления:
"Искренно признаюсь, что я воспитан в страхе почтеннейшей публики, и что не вижу никакого стыда угождать ей и следовать духу времени. Это первое признание ведет к другому, более важному: так и быть, каюсь, что я в литературе скептик (чтоб не сказать хуже), и что все ее секты для меня равны, представляя каждая свою выгодную и невыгодную сторону. Обряды и формы должны ли суеверно порабощать литературную совесть?"
Объяснения издателя