— Жорж, — обратилась она к своему мужу, — ты, кажется, говорил, что у крюшона около тысячи?
— Потом цветы… аллегри… наш буфет…
— Пожалуй, тысячи четыре соберется! — уныло пробормотал губернатор.
— Дай Бог, дай Бог! — сентиментально вздохнула губернаторша.
В зале танцовали вечно юную, неувядаемую мазурку. В нише, задрапированной желтым штофом, у широкого полукруглого окна, стоял Ранкевич с городским архитектором Заеловым и, держа его за пуговицу фрака, таинственно с ним беседовал, при чем его единственный глаз выражал немалое беспокойство.
— Так сено, говорите вы, гнилое? — спрашивал Заелов.
— Да, т.-е., попросту, меня надули — вся партия оказалась гнилая… Прельстили дешевизной…
— Н-да… неприятно, — хитро усмехнулся в свою русую бородку архитектор.
— Не знаю, что и делать… надули в лучшем виде.
— Есть у меня один такой… субъект, — небрежно будто обмолвился Заелов, глядя рассеянно на танцующих и играя кистью тяжелой портьеры. — Конечно, надо дать процент приличный…