Пигмалионов был оживлен, ожидая сражения с приехавшей защищать, по приглашению Натальи Федоровны, столичною знаменитостью.
Ввели подсудимого.
— А, знаете, он недурен! Даже красив!.. — трещала Ласточкина, обмахиваясь своим веером.
— Он больше чем красив, — сухо подтвердила Серафима Ивановна.
Однако разговор пришлось превратить — началось чтение обвинительного акта.
Приезжая знаменитость — столичный адвокат, несколько рисуясь, с равнодушным видом оглядывал зал.
Наталья Федоровна сидела в самом последнем ряду. На Юрия смотреть она не смела, боясь за свои нервы.
Ненси и Марья Львовна отсутствовали.
Пигмалионов произнес громовую речь, желчно доказывая испорченность подсудимого, причем не без яда задел и Ненси. Тут было все: и боязнь за колебание основ христианского учения, и страх за нравственный упадок в обществе, и просьба охранять свято закон, и воззвание к совести присяжных, и строгое им предписание не расплываться в слащавой чувствительности…
— Вы пришли судить, — вы помните: судить, — торжественно заключил он обвинение, — судить, а не благотворить.