— Не правда ли, как мило? Они будут покоиться среди роз! — восхищалась своей выдумкой старуха.
Наталья Федоровна, боясь каждую минуту лишиться сознания, печальными глазами смотрела на широкую кровать, на это ложе, усыпанное розами, и оно казалось ей эшафотом для ее бедного, бедного сына.
— Позвольте мне воды! — пролепетали ее побледневшие губы.
— Ах, Боже мой, chére, вам дурно… Пойдемте в мою спальню, — вам необходимо придти в себя.
Она увела совершенно ослабевшую Наталью Федоровну, напоила ее каплями, причесала, даже слегка напудрила, уверяя, что это необходимо, потому что у нее распухло от слез лицо.
Наталья Федоровна безвольно подчинялась — ей было все равно теперь. Словно огромный, страшный камень упал на нее неожиданно и придавил ее.
Послышались отдаленные звуки колокольчика.
— Voilà nos enfants!.. Ради Бога, chére, soyez prudente![90] Вы знаете, первое впечатление, первые минуты счастья… их омрачать нельзя.
Наталья Федоровна приободрилась. Ведь, в самом деле, что кончено, того уж не вернешь. Она пошла с Марьей Львовной в зал — встретить молодых — и даже улыбалась.
Бубенчики дрогнули у самого крыльца. В комнату вбежала вся раскрасневшаяся Ненси. За нею шел Юрий, сияющий и радостный. Увидев мать, он вздрогнул и подался назад; но она улыбнулась, и инстинктивно он ринулся к ней, осыпая ее руки, шею, губы поцелуями..