Вepa никому не намекнула на услышанные ей случайно слова, на страдания, причиненные ей этими словами, но в ту же ночь с ней сделался сильнейший жар. Она целую неделю была на краю гроба и, по словам доктора, только чудом осталась жива. Выздоровление ее шло очень медленно, a когда она снова вернулась в круг детей, все заметили, что стала больше прежнего дика и молчалива, что она еще меньше выказывает дружелюбия к окружающим и что она странно чуждается матери.
«Я знаю теперь, что никто меня не любит, — думала девочка, сердитыми глазами глядя на окружающих, — ну, что же? — и я никого не люблю и не хочу любить, a все-таки я мамина дочка, она должна делать для меня все то, что делает для Жени». И девочка зорко следила за всеми поступками матери и окружающих, готовясь каждую минуту защищаться от тех, по большей части воображаемых, несправедливостей, которые они делали относительно ее.
— Мама, отчего же вы купили Жени новое платье, a мне нет? — спрашивала она, видя, что мать кроит только одно платье.
— Жени перепачкала свое розовое платье, a твое еще совсем хорошо, ты надевала его всего один раз.
— Ну, так что же? Если я ношу платья бережливее чем Жени, так пусть y меня и будет больше. Нет, мама, непременно купите и мне такое же!
— Полно, Верочка, для чего же покупать лишнее! Когда тебе понадобится платье, я и тебе куплю.
— Нет, мне надо теперь, вместе с Жени! Вы ее больше любите, оттого и делаете ей больше чем мне.
И девочка начинала рыдать и не успокаивалась до тех пор, пока мать не уступала ее просьбам.
— Папа, вы дали братьям по целому яблоку, отчего мне половину? — приставала она к отцу.
— Оттого что яблоки тебе вредны.