— Ну, скорей мети комнату и вытирай пыль; да смотри же, не зевай, мне некогда тут, y меня утюги стынут; пошевеливайся живей, нечего истуканом-то стоять!
Она толкнула Машу в спину и вышла вон.
Маша, боясь новой брани, довольно усердно принялась за дело. Слезы все еще не обсохли на щеках ее, ей трудно было справиться с большой щеткой, но она все-таки тщательно выметала сор из-под кроватей и комодов. Работа не поглощала всего ее внимания так, как чтение, и она прислушивалась к тому, что говорилось в соседней комнате. A лицам, сидевшим там, было, видимо, не веселее, чем ей самой.
— Нет, я этого не могу, право, не могу! — говорил огорченный и рассерженный детский голос.
— Полноте, Варенька, постарайтесь! — отвечал другой голос, в котором слышалось скрытое неудовольствие: ведь вы сейчас только делали этот перевод словесно, неужели так трудно написать его!
— Конечно, трудно, я тут ничего, ничего не понимаю! — и в голосе Вареньки ясно слышались слезы.
Гувернантка вздохнула.
— Ну, идите сюда, переведите еще раз, — с видом покорной жертвы проговорила она.
Варенька начала слезливым голосом читать и переводить на русский язык какой-то немецкий отрывок. Она путала слова, не умела порядком склеить ни одной фразы, труд был ей, видимо, не по силам.
«Экая бестолковая эта Варенька, — подумала Маша, подгоняя к дверям кучу сору, кажись, она в пятый раз переводит одно и то же: уж я знаю, что «schwer» значит «тяжело», a она вдруг хватила: «черно»!