Тургенев написал "Клару Милич" в Буживале в октябре 1882 г.3, а меньше чем через год после этого ученый ботаник4 в распушенных сединах говорил над его могилой речь о давно погасших звездах; и слова его падали старчески-медленно, а рядом также медленно падали с дрожащих веток желтые листья.
Вот и в то утро, когда Тургенев дописывал свою "Клару Милич", -- в окно, верно, смотрела осень, южная, может быть золотая, но все же осень, и притом последняя, -- и он это чувствовал. -- В цветах, но уже осужденная; еще обаятельная, но уже без зноя... Еще не смерть, но уже мечта, которая о ней знает и которую она застит, -- эта осень и была его последней повестью: то серой, то розовой, еще старательно-четкой и в мягких, но уже застывших контурах.
С Кларой Милич в музыку тургеневского творчества вошла, уже не надолго, новая и какая-то звенящая нота. Это была нота физического страдания. "Все мешается кругом-и среди крутящейся мглы Аратов видит Клару в театральном костюме: она подносит склянку к губам, слышатся отдаленные "браво! браво!" -- и чей-то грубый голос кричит Аратову на ухо: "А ты думал, это все комедией кончится? Нет, это трагедия, трагедия!"5.
Вот новый для Тургенева, реальный сон: уже не действительность, похожая на сон, как было раньше, -- а сон, в который пробивается действительность. Испытывали ли вы когда-нибудь во сне это наступление лихорадки, когда она именно что-то кричит вам на ухо; когда крик этот болезненно пробегает по вашему телу и вы переходите к впечатлениям окружающего под угрозу болезни, этой убедительнейшей из реальностей?
Или такое начало сна:
"Хорошо, теперь хорошо, а быть худу..." "Чудесные красные яблоки... синее гладкое озеро... лодочка золотая: угодно прокатиться?"6 О, кто не знал вас, сны заболевания, предвестники пароксизма?
А эти маленькие красные розы7? -- именно маленькие, потому что они попадают на прическу призрачной Клары с миниатюры, или те, другие, зовущие, мистически-прекрасные, которые тают с тревогой сна, чтобы стать нелепейшим бантом на чепце тети Платоши?..
Или: "И вот почудилось: кто-то шепчет ему на ухо... "Стук сердца, шелест крови", -- подумал он. Кто-то говорил по-русски, торопливо, жалобно и невнятно".
Эти новые черточки тургеневского реализма... кто же их внес в "Клару Милич"? О, нет, это был не зоркий охотник, и не чуткий собеседник, и не рассказчик, которому иногда в импровизированной смене собственных слов открывается намек на запечатленную сущность явления или новая перспектива, -- это был даже не одинокий холостяк, перебирающий у камина желтую тетрадь, -- их внес в повесть Тургенева больной, который уже свыкся со своей бессменной болью и если и не может переносить этого ужаса, как героиня "Живых мощей"8, чуть-что не с благодарностью, -- зато способен оживить их интересом художника, а порой даже юмором терпеливой старости.
"Еще немного9, -- пишет Тургенев, -- и я даже сам не буду желать выходить из этой неподвижности, которая не мешает мне ни работать, ни спать и т. д."