Было бы праздным и даже оскорбительным для изучаемого лирика трудом -- стараться ограничить его свободно-чувствующее и точно отражающее я каким-нибудь определенным миросозерцанием. В поэзии Бальмонта есть все, что хотите: и русское предание, и Бодлер, и китайское богословие, и фламандский пейзаж в роденбаховском освещении46, и Рибейра47, и Упанишады48, и Агура-мазда49, и шотландская сага, и народная психология, и Ницше, и ницшеанство. И при этом поэт всегда целостно живет в том, что он пишет, во что в настоящую минуту влюблен его стих, ничему одинаково не верный. Поэзия Бальмонта искрения и серьезна, и тем самым в ней должно быть отрицание не только всякой философической надуманности, но и вообще всякой доктрины, которая в поэзии может быть только педантизмом. Играя в термины, мы не раз за последние годы заставляли поэтов делаться философами. При этом речь шла вовсе не о Леопарди50 или Аккерман51, не о Гюйо52 или Вл. Соловьеве53, а философическим находили, например, Фета и едва ли даже не Полонского. Я все ждал, что после философичности Полонского кто-нибудь заговорит о методе Бенедиктова... Как бы то ни было, самый внимательный анализ не дал мне возможности открыть в изучаемой мною поэзии определенного философского миропонимания по той, вероятно, причине, что в лирике действуют другие определители и ею управляют иные цели, к философии не применимые. Самый же эстетизм едва ли может назваться миропониманием, по крайней мере философским. Другие мало интересны.
Я Бальмонта живет, кроме силы своей эстетической влюбленности, двумя абсурдами -- абсурдом цельности и абсурдом оправдания.
Мне чужды ваши рассуждения:
"Христос", "Антихрист", "Дьявол", "Бог".
Я -- нежный иней охлаждения,
Я -- ветерка чуть слышный вздох.
Мне чужды ваши восклицания:
"Полюбим тьму", "Возлюбим грех".
Я причиняю всем терзания,
Но светел мой свободный смех.