Сбежались жильцы, прибежала хозяйка, но они находят господина Прохарчина уже в самом плачевном виде: он стащил на пол свой тюфяк и еле жив!
Тут же господин Прохарчин и умирает, а через какой-нибудь час является в углы полиция, которая обнаруживает в тюфяке покойного целый капитал, без малого 2 1/2 тысячи рублей. Вот и вся повесть. Сам Достоевский, кажется, не гордился ею в такой мере. как двумя первыми; он целое лето, видите, болел Прохарчиным4, так как этот чудак не хотел сходить с его пера так же легко и быстро, как "Хозяйка"5. Притом же это была третья повесть о бедном чиновнике6 и Достоевский боялся, чтобы однообразие тем не повредило его начинающейся известности. В этом смысле он дальше и поступал. После Прохарчина Достоевский уже или разнообразит мотивы своих чиновничьих повестей, как сделал он это, например, в "Слабом сердце", где канцелярская история получает романическую окраску, -- или просто затушевывает чиновничью обстановку своих героев, мечтой ли "белых ночей" или желчью "Подполья", или, наконец, он сводит своих чиновников на деталь, на эпизод романа, вроде Мармеладова и Лебедева7. "Сбритых бакенбард"8, повести, по-видимому, столь же строго канцелярской, как Голядкин и Прохарчин, -- Достоевский так и не написал.
В результате о Прохарчине говорили немного -- "хвалят", писал автор брату9, но вот и все, -- а теперь "Прохарчина", конечно, едва ли многие знают даже по содержанию. Интересна при этом одна деталь. Биограф Достоевского, покойный Орест Миллер, советует при суждении о Прохарчине помнить, что сам автор жаловался на искажение его детища в цензуре10. Едва ли, однако, теперешний текст так искажен: тех помарок, по крайней мере, на которые жалуется Достоевский в письме (что уничтожено, например, слово чиновник) от 17 сентября 1846 г., -- мы уже не находим11.
Когда вышел Прохарчин, Белинского не было в Петербурге, а claqueurchauffeur {Неистовый клакер, здесь: горячий почитатель (фр.).} Достоевского, Григорович, кажется, не особенно муссировал Прохарчина. Это была, таким образом, не только нелюбимая, но и обделенная счастьем повесть.
Не возбудила она любознательности и в современных исследователях. Мне же Прохарчин кажется интересным, так как это, по-моему, одна из самых четких иллюстраций к основной идее творчества Достоевского. А за что я особенно люблю эту повесть и почему говорю о ней именно теперь, это сейчас читатель увидит.
Мотив повести -- непосильная для наивной души борьба с страхом жизни. Вдумайтесь в природу и смысл этого страха жизни, и вы откроете интересный контраст между данным мотивом и столь возвеличенной в наши дни Чеховщиной. Кажется, ни один поэт не давал читателю лучше Достоевского почувствовать, что такое настроение: вспомните только сон Раскольникова в его "каюте"12 и потом, когда он проснулся, закат в стеклах и бьющуюся между ними муху, или еще то раннее утро, когда Свидригайлов ощупывал в кармане револьвер13, а на него глядели закрытыми ставнями желтые домишки Петербургской стороны, еще скользкие от ночного тумана.
Никто сильнее Достоевского не умел внести в самую пошлую и отрезвляющую обыденность фантазии самой безумной или, с другой стороны, свести смелый романтический полет к безнадежно-осязательной реальности.
Его Подросток {Изд. 1884-1885 гг., т. IV, ч. II, с. 79.} говорит, что ему сто раз среди утреннего петербургского тумана задавалась странная, но навязчивая греза: "А что, как разлетится этот туман и уйдет кверху, не уйдет ли, с ним вместе, и весь этот гнилой, склизлый город, подымется с туманом и исчезнет, как дым, и останется прежнее финское болото".
Для второго же случая возьмите бездну вечности, которую Достоевский сводит к деревенской бане с пауками по углам 14. Но, давая нам переживать целый ряд настроений, тот же Достоевский никогда не делал настроения центром, сутью и смыслом не только целого создания, но даже отдельной сцены, частной ситуации какого-либо из своих романов.
Сильнейшие из психологических символов бросались Достоевским мимоходом, и часто их приходится разыскивать теперь где-нибудь в сравнениях, среди складок рассказа, -- так мало значения придавал им сам писатель.