Я оценил Ваше письмо особенно потому, что оно дошло до меня в очень тяжелое лично для меня время. Вы не можете себе представить, что приходится теперь переживать. Вы знаете, напр<имер>, что мы официально обязываемся выг о нять всех, не явившихся в класс к началу занятий, через три дня после начала, без уважительной причины3. Вы знаете, что я должен отказать в приеме 50 человекам, из которых человек 20 (!) я обнадежил. Ну... бросим это. Словом, я получил Ваше письмо после тяжелого и долгого объяснения с Сониным4, из которого я вынес чувство холодного презрения к самому себе,-- кажется, это было самое определенное из вынесенных мною чувств...
Вы понимаете, отчего Ваше письмо, хотя оно и говорит немного об учебных планах,-- но своей иной атмосферой, своим нежным ароматом женской души было таким бальзамом для моего сердца.
Если Вы читали когда-нибудь пародии Добролюбова5, то, может быть, примените ко мне, по этому случаю, его знаменитое
Мы сознали: в грязной луже
Мы давно стоим,
И чем далее, тем хуже
Все себя грязним6.
Вы спросите меня: "Зачем Вы не уйдете?" О, сколько я думал об этом... Сколько я об этом мечтал... Может быть, это было бы и не так трудно... Но знаете, как Вы думаете серьезно? Имеет ли нравственное право убежденный защитник классицизма бросить его знамя в такой момент, когда оно со всех сторон окружено злыми неприятелями7? Бежать не будет стыдно? И вот мое сердце, моя мысль, моя воля, весь я разрываюсь между двумя решениями. Речь не о том, что легче, от чего сердце дольше будет исходить кровью, вопрос о том, что благороднее? что менее подло? чтоб выразиться точнее, какое уж благородство в службе!
Я исписал уже целый лист и не написал ничего в ответ на Ваши вопросы. Все, что Вам надо знать относительно Саши8 и его ученья, будет в точности Вам сообщено со всеми переменами в учебном плане, которые должны скоро последовать9; если нужно, то и книги, конечно, вышлются. Вы спрашиваете о Дине. Я в Царском один и, вероятно, до октября. Она в настоящую минуту, вероятно, у себя в Сливицком с нашим любимым внуком10, который заболел бронхитом. Из Сливицкого она поедет в Каменец11 (Смоленская губ<ерния>. Почтово-телеграфная станция Волочек, Платону Петровичу Хмара-Барщевскому, для передачи...). Потом, вероятно, она опять вернется в Сливицкое, где строит дом (Смоленской губ<ернии> город Белый, такой-то в Сливицком)12. Чисел и сроков для переездов она, конечно, и сама определить не может, особенно теперь, с больным ребенком на руках. Но письмо не пропадет. Валентин13 мой в Каменце, очень веселится -- он всегда умеет создать себе атмосферу веселости. Вы спрашивали еще обо мне. Я совершил поездку по Волге, до Астрахани; было страшно жарко: температура доходила до 30° в тени. Два дня я пролежал на пароходе в какой-то сквернейшей астраханской лихорадке. Тем не менее я, что называется, освежился. Ничего не делал. Одну ночь вспоминаю с удовольствием, это, когда мы плыли из Царицына в Астрахань. Это было волшебное небо, полная луна, золотая, а другая в воде серебряная; даль серебряная, вода, небо, блеск, тишина... Звезды, как у нас бывают только зимой, большие, яркие. После Волги был неделю в Смоленской губ<ернии>, потом две недели в Финляндии, любовался Иматрой, Сайменским озером14. Теперь любуюсь гимназией и собой в качестве ее директора.
Напишите мне, пожалуйста, и поцелуйте за меня Ваших детей.