Об отношении редактора классического отдела ЖМНП к работе над корректурой предназначенных к публикации материалов см. фрагмент несколько более раннего письма В. К. Ернштедта к Э. Л. Радлову от 23 июня / 6 июля 1900 г.: "Мне не только, я думаю, теперь держать корректуру вредно, но у меня непреодолимое отвращение против всякой подобной работы" (РО ИРЛИ (ПД). Ф. 252. Оп. 2. No 539. Л. 14об.).
1 Не сумев "помешать" постановке, но отчасти повлияв на сценическую трактовку "Ипполита" (см. прим. 2 к тексту 79), в первых строках своей публикации, анонсирующей спектакль, Анненский пытался сконцентрировать внимание читателя-зрителя именно на различии древнегреческого и современного театра:
"Та старая трагедия, которую сегодня мы увидим на Александрийской сцене, в блестящей постановке и талантливом исполнении, была сыграна впервые больше, чем 23 века тому назад, в центре тогдашнего цивилизованного мира, под темно-синим мартовским небом Афин и на глазах двадцати тысяч зрителей, чутких к красоте божественной эллинской речи и жадных до вида мук, если они говорили о славе...
Представление трагедии менее всего походило на обычную жизнь. Перед амфитеатром, -- может быть, на особом помосте, -- с рассчитанной, строго определенной плавностью, двигались неестественно высокие и могучие фигуры, контуры которых терялись среди пурпурных или затканных складок полугреческой одежды. На них были белые или розовые маски с большими треугольными лбами, и голоса их звучали ярко и мерно.
Трагедию не только играли, как играем мы ее теперь, ставя вымысел на психологическую почву, ее декламировали, пели и танцовали.
У нас теперь актеры говорят только то, что в данный момент, по замыслу поэта, должны говорить изображаемые ими лица. Не так было у греков! Сквозь темный и четырехугольный рупор маски мог проходить и жадный трепет общественной или философской мысли, и политический намек. Истина добывалась не только объективно столкновением интересов или страстей: она выяснялась и диалектически, обменом иногда очень длинных речей, в которых образованный зритель мог оценить их риторическую стройность и которые напоминали ему иногда состязательный процесс. Но этот недраматический элемент не был чем-то чуждым пьесе: в нем звучала та же чуткая душа поэта, которая проявлялась и в лицах.
23 века, лежащие между нами и "Ипполитом", переделали в людях не только их театральные вкусы, но и их душевный строй. Вы увидите сегодня любовь без поэзии и романтической тайны, любовь, как больное желание, грех и смерть; жизнь, которая развернется перед вами, написана в мажорных тонах, без этого вечно наростающего ужаса неизбежной агонии. Слава, которую мы привыкли считать утехой самолюбия, явится, как загробная цель, как связь человека с будущим и оправдание нашего бытия. Наконец, мы увидим муки не только безмерные и роковые, но и нравственно необходимые, а потому и прекрасные в своем ужасе" (Анненский И. "Ипполит" // С.-Петербургские ведомости. 1902. No 281. 14 (27) окт. С. 2).
2 Характеризуя образный ряд предстоящего спектакля, Анненский писал:
"На сцене будет не одна категория существ, как у нас, а целых три: боги, герои и люди. Первую представляют Афродита и Артемида: они вечно юны и им "легко жить", потому что они чужды страданий, греха и смерти; жизнь для них -- художественная забава, а наши муки -- страницы романа.
Люди -- кормилица, вестник -- еще безыменные существа, так как имя в античной трагедии -- это уже слава. Страдания их не интересны, и не нужны, они -- фон трагедии.