""Зигфрид" отделен от нас едва полувеком, но целых 23 столетия тому назад был поставлен на сцену "Ипполит". Между героями этих драм -- греческой и немецкой,-- однако, много сходства в основной поэтической концепции. Оба они обвеяны дыханием леса, оба божественные охотники, оба мистические любимцы: один -- цветовенчанной Артемиды, другой -- Зиглинды-матери, Зиглинды-музыки.
В страстности у обоих есть что-то отвлеченное, в характере -- категорическое, и оба они жертвы коварства.
Но надо ли доказывать, что в музыкальной драме Вагнера, несмотря на влияние Шопенгауэра, еще всецело царит сказка? Здесь и забудущее питье, и борьба с драконом, и три загадки, и птичий язык, и заповедное кольцо, и меч-кладенец.
Северный миф, поскольку его природа определилась музыкальной драмой Вагнера, не побывал в городе; он точно бы и не проходил через трепет сомнений и сквозь осложнения культурной и общественной жизни. Точно бы непосредственно от звериной сказки перешла легенда в мир не только отвлеченной, но и философской мысли. Из лесного бреда и прямо к Шопенгауэру.
Совсем не то было с греческой трагедией, как мы уже видели это и ранее.
Ипполит не только любимец Артемиды и игрушка богов, но он и искатель истины. В его речах мы за сто верст от сказки. Это не только человек своего времени, и слова его отражают не одну избранную афинскую среду эпохи Пелопоннесских войн, с волновавшими ее тогда вопросами орфизма, ценности политических честолюбий, судьбы женщины и т. п. Но это до некоторой степени и человек будущего. Ипполит как бы смотрит вперед, он ищет нас, это наш брат, наша проекция в прошлом, и иногда нам кажется, что Ипполит уже читал Евангелие.
Сила вагнеровского изображения заключается, конечно, в самой музыке: его музыка разгорается, она пылает, она разливается огнем; в ней шипит железо, раздуваются меха; она поет за птицу, ползет жабой, свищет за дракона, зевает, плачет, грозит. Но вместе с тем в ней, в этой музыке, есть и что-то исключительно -- хотя и великолепно, ослепительно -- эпическое.
Самые Leitmotiv'ы, разве они не являются лишь гениально-выразительными эпическими характеристиками?
Сила вагнеровского творчества была не в красоте человеческого чувства, не в гибкости мысли, не в переливах настроений, а в супра-натуральной, стихийно-абсолютной музыкальности. <...>
Как бы то ни было, драма греков несравненно ближе нам, чем музыка Вагнера, в смысле того мира, того комплекса мыслей и чувств, которые она изображает. Не естественное состояние сближает людей (как раз наоборот, в сказке homo homini lupus ), а культура" (ИАД. С. 42-44).