9/22 XI 1902,
Dresden. Zuttichaustr.
Я очень люблю получать Ваши письма, дорогой Иннокентий Федорович; скажу откровенно, более, чем чьи бы то ни было. Я не говорю уже о том, что привязан к Вам искренне, как к человеку, и питаю к Вам глубокое уважение, как к поэту, ученому и гуманному педагогу, и что поэтому мне радостно и лестно переписываться с Вами; но, кроме того, тут влияет еще один чисто эгоистический мотив: я всегда узнаю что-нибудь новое из Ваших писем, и они всегда заставляют меня думать. Вы, по своему обыкновению, лишь вскользь бросаете хорошую мысль, а я, тоже по своему обыкновению, в силу наклонности моей к "философии момента", обобщаю ее, прожариваю и перевариваю, затем же... попросту граблю Вас. Говорю это по поводу замечания Вашего, что классики предлагают лишь какие-то корни, тогда как люди с ослиными копытами сулят сразу древо жизни и, прибавлю от себя, чуть ли не другое райское древо познания добра и зла, обещая людям, что они станут, как боги. Расписанная на 20 страницах, мысль эта имела колоссальный успех в заседании одного здешнего педагогического общества, куда я был приглашен прочесть реферат. Но все, что было годного, шло от Вас, о мой дорогой учитель, и я благодарю Вас от души; все вспоминаю при этом Дину Валентиновну, к<ото>рая с таким основанием утверждала, что все мы бессовестно Вас обкрадываем; "но царь зверей то снес, не оскорбясь нимало", и вспомните мудрый ответ Сидонской вдовы, что крохами пользоваться может всякий. Даже у такого жида, каким в то время был Христос, дрогнуло сердце.
Зато с другой Вашей мыслью о том, что Г-н Мережковский имел право дурачить публику и "выйти перед нею зеленым ослом", я в корне не согласен; здесь я говорю pro domo mea, т. к., к сожалению, я и сам только публика. Последняя никуда не годится -- спору нет, но, дорогой патрон, примите во внимание одно маленькое и очень грязненькое обстоятельство -- она за этот вечер заплатила свои трудовые деньги, и поэтому она имеет право требовать, чтобы пошлости не потворствовали. В сто раз было бы лучше, если бы она любила "Ипполита" (конечно, не в переводе Г-на Мережковского), но она хочет слышать о том, как "три богини спорить стали, на горе, в вечерний час", а не о том, что "Πολλὴ μὲν ἐν βροτοῖσι κοὐκ ἀνώνυμος, θεὰ κέκλημαι Κύπρνς οὐρανοῦ τ᾽ ἔσω" (не знаю, верно ли я цитирую на память, а то из посторонних книг у меня только и есть, что Библия, да Гомер, которых я чем больше читаю, тем больше люблю). Да! Свинью Вы все равно не сделаете человеком, так дайте же ей, по крайней мере, валяться в грязи: ведь в этом ее счастье, а лишать кого-нибудь счастья -- куда как грешно!
О личной моей жизни почти нечего и сказать. Наслаждаюсь Божьим солнышком и хорошим -- пока -- здоровьем. Все почти время уделяю науке, этому "сладчайшему из самообманов", как Вы удивительно верно выражаетесь. <...>
Будьте здоровы, дорогой Иннокентий Федорович, чуть ли не готов пожелать Вам грустного настроения, чтобы опять получить такое чудное письмо; но, главное, повторяю, ради Бога, не хворайте. У Дины Валентиновны почтительнейше жму ручки и прямо говорю, что рад, если она хоть раз да вспомнит обо мне.
Всем сердцем Ваш
П. Митрофа<нов>
В письме цитируются два первых стиха еврипидовского "Ипполита", вложенные в уста Афродиты (указано В. В. Зельченко). В переводе И. Ф. Анненского: "Полна земля молвой о нас, и ярок || И в небесах Киприды дивный блеск" (Театр Е в рипида: Полный стихотворный перевод с греческого всех пьес и отрывков, дошедших до нас под этим именем: В 3-х т. / С двумя введениями, статьями об отдельных пьесах, объяснительным указателем и снимком с античного бюста Еврипида И. Ф. Анненского. СПб.: Тип. Книгоиздательского Т-ва "Просвещение", 1906. Т. 1. С. 267). Цитата сверена по изд.: Euripides. Tragôdien: Griechisch und Deutsch von Dietrich Ebener. Berlin: Akademie-Verlag, 1975. Bd. H: Alkestis; Hippolytos; Hekabe; Andromache. S. 108).
Вернувшись в Россию, Митрофанов продолжил учительскую деятельность: с февраля по август 1904 г. преподавал историю в 1-й С.-Петербургской мужской гимназии, с октября 1904 г.-- в училище при евангелистско-лютеранской церкви Святой Анны, с ноября этого же года был допущен к чтению лекций по кафедре всеобщей истории в звании приват-доцента в С.-Петербургском университете, а с сентября 1906 г.-- преподавал русский язык и историю в гимназии А. X. Юргенсона. Став в 1908 г. профессором Высших женских историко-литературных и юридических курсов Н. П. Раева, Митрофанов приложил максимум усилий для привлечения Анненского к профессорско-преподавательской деятельности на курсах. Вероятно, он был и одним из немногих близких Анненскому людей, кто был посвящен в детали его отставки; см. фрагменты писем Митрофанова соответственно от 10 сентября 1909 г. из Брюсселя и от 14 октября 1909 г. из Парижа: