8 марта 1907
Ц.С.
Дорогая Екатерина Максимовна,
Не откажите, пожалуйста, написать хоть несколько слов о Вашем здоровье, но только дайте точные сведения по следующим пунктам:
1. Как Ваше самочувствие?
2. Что сказал доктор? Неделя испытания окончилась сегодня, не правда ли?
3. Можно ли Вам разговаривать?
Я пишу обо всем этом, п<отому> ч<то> меня очень беспокоит Ваше недомогание, а приехать узнать некогда. За мою поездку в Вел<икий> Уст<юг> накопилось так бесконечно много дел по Уч<еному> Ком<итету>1 и Окр<угу>2, что я начинаю немножко тяготиться процессом, который, по какому-то недоразумению, принято называть жизнью, хотя чем он отличается от простого и даже темного сгорания, я совершенно не знаю.
Прочитал на днях (в конце праздников3) "Иосифа"4 и написал Павлу Павловичу5 на трех листах разбор этой очень замечательной книги. Третьего дня наткнулся на "Шиповник"6 и занозил мозг "Жизнью человека"7. Вещь неумная, а главное, вымученная. Совершенно не понимаю, для чего было ее писать, а еще менее, зачем было тратить тысячи на ее постановку8? Если так нужен был этот лубочный дидактизм -- то не проще ли было взять любую притчу или пролог9. Разве не дадут они гораздо более глубоких контрастов (напр<имер>, Богач и Лазарь10), -- я уже не говорю о более трогательной поучительности и более чуткой морали. Вместо всех бесцветных старух, людей в сером и т<ак> д<алее> насколько символичнее было бы гноище Иова и сиреневые крылья серафима с глубокими черными глазами и нежным овалом лица11...
Зачем я пишу Вам все это? Все эти эстетические вопросы затушевались для Вас моралью12. Мне жалко Вашей души. Нет, не думайте, что жалко из ревности, потому что она уходит от моей, -- от нашей голубой шири. Мне грустно, потому что она обрывает свои крылья. А впрочем, м<ожет> б<ыть>, Вы правей меня и лучше видите, куда идти.